Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Ко Дню партизан и подпольщиков

Ежегодно 29 июня отмечается важная памятная дата России — День партизан и подпольщиков.
10 апреля 2009 года президент РФ подписал закон «О внесении изменения в статью 1-1 Федерального закона «О днях воинской славы и памятных датах России», на основании которого День партизан и подпольщиков был включен в список памятных дат и получил официальный статус. А предпосылкой его установления именно на 29 июня послужило одно историческое событие в годы Великой Отечественной войны.
В этот день в 1941 году вышла Директива Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей, в которой указывалась необходимость создания партизанских отрядов: «в занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии..., создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».
Совсем недавно воспоминаниями (дневником) секретаря подпольного районного комитета КП(б)Б Рогачевского района Свердлова Самуила Монусовича поделился один из самых "знающих" краеведов Рогачевщины Лейкин Александр Самуилович.
Дневник и другие материалы Свердлова С.М. во многом по-новому раскрывают деятельность партизан 8-й Рогачевской партизанской бригады и подпольщиков Рогачевщины, подпольного райкома, дополняют ранее известные, порой и неизвестные факты, события о жизни в оккупации и борьбе с немецко-фашистскими оккупантами.
Видимо пришла пора браться за новую книгу о рогачевских партизанах и подпольщиках, теперь уже 8-й Рогачевской партизанской бригады.
А сегодня - один из эпизодов партизанской борьбы, правда не удачной операции рогачевских партизан по попытке подрыва жд моста через р. Друть в Рогачеве.
Операция по взрыву железнодорожного моста через р. Друть в гор. Рогачеве
7 октября 1943 года.
В связи с наступление частей Советской армии противник усиленно использовал железную дорогу. Было решено взорвать железнодорожный мост на реке Друть в гор. Рогачеве. Была проведена разведка и со второй половины сентября установлено наблюдение. По данным мост охраняли 15 человек. Караульное помещение располагалось от моста на 300 метров. Немецкие команды проходили через мост строем с предъявлением офицером пропуска.
План разгрома охраны и подрыва моста разработали следующий:
Одеть в немецкую форму группу партизан, выдать им немецкие ранцы, в которые положить взрывчатку, одного назначить в качестве офицера, знающего немецкий язык и оправиться организованной командой во главе с офицером через мост. К мосту подойти с Бобруйской стороны. К мосту прийти к 9 часам вечера. Переколоть часовых, взорвать мост и уйти.
Для этой цели был использован молодой немец, 1918 гр., который за два месяца до этого перешел к партизанам и прибыл с Рогачева. Старшим был назначен инструктор подрывного дела Постников Николай. Немец был одет в форму офицера и исполнял его роль, но он не знал русского языка. Поэтому в группе шла русская девушка, которая пришла в партизанский отряд вместе с немцем. Она хорошо владела немецким языком.
Группа партизан состояла из 13 человек, включая немца с девушкой.
После выхода из лагеря немец стал убеждать партизан следовать через Рогачев и подойти к мосту со стороны Рогачева, а не со стороны Бобруйска, как это намечалось. С ним не согласились и пошли по намеченному плану. Тогда немец предложил группе остановиться на отдых в дер. Коноплицы Старосельского сельсовета, а он в это время сходит в Рогачев и узнает пароль и вернется к группе. С ним согласились.
Ночью деревня Коноплицы была окружена немцами, а с рассветом немцы открыли огонь по деревне. Партизаны стали прорываться из кольца окружения двумя группами в противоположных направлениях. Одна группа направилась в северном направлении и вся погибла, в том числе прославленный диверсант Добкин Аркадий. Вторая группа стала прорываться в южном направлении. Немцы не предполагали, что в этом направлении будут прорываться партизаны. Здесь карателей оказалось мало и трем человекам удалось вырваться (в том числе Постникову). Три человека попали в плен, один из них – Яркин сбежал, а остальных расстреляли.
Оставшиеся в живых партизаны направились в лагерь в Крушиновский лес. По пути в лагерь встретили «своего» немца. Как видно, он считал, что вся группа погибла и свидетелей событий не будет. Немец объявил, что-то по немецкий, но когда кто-то из партизан сказал «это дело его рук, он предатель, его нужно здесь же расстрелять, - на эти слова немец быстро реагировал, он заговорил на русском (а до этого по-русски не понимал ни слова). Немец стал объявлять, что его задержали в комендатуре, разоружили и посадили под арест, но он бежал из-под ареста. Он уверял, что говорит правду.
Немец был расстрелян Постниковым без подробного допроса.
Эта операция была самая неудачная. Причина неудачи: немец оказался агентом гестапо. Постников, как старший группы проявил легкомыслие, потерял бдительность. Он не отвел партизан из деревни Коноплица после ухода немца в Рогачев и не организовал наблюдение.
Немцы устроили засаду в деревне Коноплицы с расчетом, что партизаны придут хоронить своих товарищей и им удастся нанести партизанам еще один удар. Но засада была обнаружена партизанами и разгромлена.

П.С. Как напоминание о тех страшных годах жизни в оккупации, сохранился дот у жд моста на западном берегу реки Друть


Фото краеведа Дмитрия Садовского.

Александр Вертинский - Дорогой длинною...

Отрывок: Жанр: Биографии и Мемуары, издательство Правда, год 1990.

Началась война. Госпитали Москвы были забиты ранеными. Госпитали эти были не только казённые. Многие богатые люди широко откликались на патриотические призывы земства и открывали на свои средства больницы для раненых.
Однажды вечером я шёл по Арбату. Около особняка купеческой дочери Марии Саввишны Морозовой стояла толпа. Привезли с вокзала раненых. В этом особняке был госпиталь её имени. Раненых вынимали из кареты и на носилках вносили в дом. Я стал помогать. Когда последний раненый был внесён, я вместе с другими тоже вошёл в дом. В перевязочной доктора спешно делали перевязки, разматывая грязные бинты и промывая раны. Я стал помогать. За этой горячей работой незаметно прошла ночь, потом другая, потом третья. Постепенно я втягивался в эту новую для меня лихорадочную и интересную работу. Мне нравилось стоять до упаду в перевязочной, не спать ночи напролёт.
В этом была, конечно, какая‑то доза позёрства, необходимого мне в то время. Я уже всю свою энергию отдавал госпиталю. Я читал раненым, писал им письма домой, присутствовал на операциях, которые делал знаменитый московский хирург Холин, и уже был вовлечён с головой в это дело. Появились сестры — барышни из «общества»: Верочка Дюкомен, Надя Лопатина, Наташа Третьякова и другие. Все работали на совесть — горячо и самозабвенно, и о кокаине я как‑то стал забывать. Мне некогда было о нем думать.   Дома я почти не бывал, ночевал в госпитале.
Потом Морозова решила организовать свой собственный санитарный поезд. Подчинялся он «Союзу городов» и имел номер 68‑й. Начальником его был назначен граф Никита Толстой. Двадцать пять серых вагонов третьего класса плюс вагон для перевязок, плюс вагоны для персонала, кухня, аптека, склады — таков был состав поезда. Все это было грязно и запущено до предела. Мы все горячо взялись за уборку. Мыли вагоны, красили их, раскладывали тюфяки и подушки по лавкам, устраивали перевязочную, возили из города медикаменты и инструменты. Через две недели поезд был готов. На каждом вагоне стояла надпись: 68‑й санитарный поезд Всероссийского союза городов имени Марии Саввишны Морозовой. Я был уже в его составе и записался почему‑то под именем «Брата Пьеро». И тут не обошлось без актёрства!
Поезд ходил от фронта до Москвы и обратно. Мы набирали раненых и сдавали их в Москве, а потом ехали порожняком за новыми. Работали самоотверженно. Не спали ночей. Обходили вагоны, прислушивались к каждому желанию, к каждому стону раненого. У каждого был свой вагон. Мой — один из самых чистых и образцовых. Мне была придана сестра — Наташа Третьякова, очень красивая и довольно капризная девушка, в которую я, для начала, немедленно влюбился. Очень скоро с чёрной работы меня перевели на перевязки. Я быстро набил руку, освоил перевязочную технику и поражал даже врачей ловкостью и чистотой работы. Назывался я по-прежнему Брат Пьеро, или попросту Пьероша, а фамилии моей почти никто и не знал. Выносливость у меня была огромная. Я мог ночами стоять в перевязочной. Этим я, конечно, бравировал. В свободные часы, когда не было раненых и поезд шёл пустым, мы собирались в вагоне-столовой, и я развлекал товарищей шуточными стихами, написанными на злобу дня, и даже иногда пел их на какой-нибудь знакомый всем мотив под гитару такого же брата милосердия, Златоустовского или Кости Денисова. Несколько первых рейсов с нами ездила в качестве старшей сестры графиня Толстая, Татьяна Константиновна, родственница графа Никиты. Это была очаровательнейшая, седая уже, добрая и благородная барыня. Она очень любила цыган и цыганские песни и пляски — крестила у них детей, женила их и вообще была «цыганской матерью». Её скромная квартирка в Настасьинском переулке всегда была полна цыган. Кроме того, она сама писала неплохие по тому времени романсы. А её знаменитую «Спи, моя печальная» на слова Бальмонта пела вся Москва. Меня она заметила сразу, и вскоре я сделался её любимцем.
— Пьероша, спой что‑нибудь, — просила она в часы досуга. И я пел — или цыганский романс, или какую‑нибудь довольно беззастенчивую, нагловатую пародию на наше житьё-бытьё, никого не щадя и все подмечая. Это имело успех (можно похвастаться?). Тем все и ограничивалось. Я писал, правда, и лирические стихи, но никому их не показывал.
Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где‑то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки. Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён.
У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок и только тяжело вздыхали, не смея роптать и жаловаться. Я делал все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, но все это, конечно, была капля в море!
Помню, где‑то в Польше, в местечке, я перевязывал раненых в оранжерее какого‑то польского пана. Шли тяжёлые бои, и раненые поступали непрерывным потоком. Двое суток я не смыкал глаз. Немцы стреляли разрывными пулями, и ранения почти все были тяжёлыми. А на перевязках тяжелораненых я был один. Я делал самую главную работу — обмывал раны и вынимал пули и осколки шрапнели. Мои руки были, так сказать, «священны» — я не имел права дотрагиваться ими до каких‑либо посторонних вещей и предметов. Каждые пять часов менялись сестры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала. Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие‑то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая. Вдруг я почувствовал, как кто‑то схватил меня за ногу.
— Спойте мне что‑нибудь, — попросил голос.
Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли?
— Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. По-моему, это была «Колыбельная» на слова Бальмонта:
В жизни, кто оглянется,
Тот во всем обманется.
Лучше безрассудною Жить мечтою чудною,
Жизнь проспать свою…
Баюшки-баю!
Закончил ли я песню — не помню. Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата.
Да, мы отдавали раненым все — и силы свои, и сердца. Расставаясь с нами, они со слезами на глазах благодарили нас за уход, за ласку, за внимание к их несчастной судьбе. За то, что спасли им жизнь. И в самом деле — случалось, что делали невозможное.
Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника.
Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть— инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите...
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь.
И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое.
Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками. Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил: — А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал. И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля! Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый, как мел:
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд,— сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни! В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист. Господь задумался.
— А настоящая как фамилия? — Верти́нский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.

С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе. Шутки шутками, но работал я в самом деле, как зверь...

Текст взял отсюда - https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/559007-26-aleksandr-vertinskiy-dorogoy-dlinnoyu.html#book

Из Вики - В своих мемуарах Вертинский пишет, что в конце 1914 года, после начала Первой мировой войны, добровольно отправляется на фронт санитаром на 68-м санитарном поезде Всероссийского союза городов, который курсировал между передовой и Москвой...

Воздушный удар по врагу.

Оригинал взят у zihuatanexo в Воздушный удар по врагу.
станция Тощица. 10.jpg     район станции Тощица

Не раз входе поездок по Беларуси пользовался услугами  железной дороги. Чистые вагоны и станции, интересные попутчики – одно удовольствие. Но память вновь и вновь возвращала меня в военную годину. Смотрю из окна вагона на лес зеленеющий неподалеку от полотна и вспоминаю  фильмы о белорусских партизанах. Но вот о чем точно не вспоминал, так это о нашей авиации. А она в уничтожение врага на железнодорожных узлах  свой вклад внесла, и немалый.


станция Тощица. 1.jpg


Collapse )

Два раза на одни грабли

Оригинал взят у periskop.su в Два раза на одни грабли
Много читаю сейчас по транспортным сообщениям в Великой Отечественной, есть задумка ближе к осени сделать цикл статей по аналогии с транспортом в Первой Мировой.

Так вот, наткнулся на любопытный факт, который затем сильно и негативно повлиял на способность РККА вести операции в июле-августе 1941-го. Оказывается, присоединённые к СССР в 1939-40 гг. территории (Западная Белоруссия, Западная Украина, Северная Буковина, Прибалтика) перешили на широкую "русскую" колею 1524 мм только... в апреле-мае 1941-го, включая даже главный московско-варшавский ход через Минск - Брест. И то - частично, не полностью.

То есть, получается, к 22 июня 1941 в тех районах сохранялся пёстрый зоопарк разноколейных линий: подводящие к границе за 2 месяца до начала войны стали ширококолейными "союзными" (Негорелое - Брест, Двинск - Вильно - Гродно - Белосток, Здолбуново - Львов - Перемышль), а часть рокадных и второстепенные по-прежнему оставались "европейскими", на 1435 мм.

Исключением были а) Эстония, б) частично Латвия, которые в лимитрофном состоянии 1919-40 гг. сохраняли у себя широкую колею, оставшуюся ещё от царя, в) Бессарабия, перешитая на широкую колею сразу, в конце лета 1940 г.
Литва у себя всё перешила на 1435 мм до войны, Польша и Румыния- тоже.

Вот тут я пометил красными отчерками границу колей 1435 и 1524 мм, к концу 1939.

Задробил немедленную перешивку после присоединения в 1939-40 г. нарком путей сообщения Л.М. Каганович, ссылаясь на то, что нам от панской Польши, боярской Румынии и лимитрофов достался огромный парк подвижного состава, "который надо куда-то девать и использовать". Вот что пишет его недруг и оппонент И.В. Ковалёв, занимавшийся тогда службой ВОСО:

Collapse )

Александру Климовичу посвящается.

Оригинал взят у zihuatanexo в Александру Климовичу посвящается.
Я увидел его в окно. Он стоял возле машины, напряженно вглядываясь в проезжающий мимо автотранспорт. Он!, мелькнуло у меня в голове. Автобус остановился и наши стали выходить из салона. Я сразу направился в сторону седовласого мужчины.
----------Здравствуйте Александр! Это я, Евгений, Ну, вот мы и свиделись!-------

IMG_2140.JPG

    Влад, Константин Кривулин и Александр Климович.

Collapse )

Партизаны. 1942 год. Встреча с Радионовцами.

Из воспоминаний начальника штаба 10-й Журавичской партизанской бригады Антонова Ф.К.

...30 сентября 1942 г. на имя штаба группы поступила записка командира 537 партизанского отряда тов. Свирида С.И., в которой писалось – начштаба тов. Антонову Ф.К.: обеспечить безопасную переправу и форсирование через реку Друть, железную дорогу Быхов – Рогачев и реку Днепр группы партизан.
Партизаны группы тов. Дикан обратились ко мне с просьбой проводить их в район действия, т.е. в леса Журавичского района, и я согласился. Поскольку моя семья была со мной, и мирное население всех деревень правобережья реки Друть было в лесах, а партизаны стояли в деревне, я вернулся в штаб группы, договорился с командиром группы тов. Волковым Т.Ф. отправиться мне в Журавичский район сопровождать группу и мобилизовать людей в свою партизанскую группу самообороны. Зашел к семье, которая находилась в лесу у реки Друть, поставил в известность, поскольку срок моего пребывания в Журавичском районе не был определен. Явился к группе партизан и совместно все группы двинулись в направлении новостройки, к 15-му разъезду. Встретили тов. Свердлова С.М. с группой партизан, о чем договаривались, ознакомились с обстановкой. Когда добрались до железной дороги выше 15-го разъезда к станции Тощица, мы с тов. Белых С.М. направились ближе к полотну и оказалось, что через каждые 50 метров стоят часовые и патрулируют по полотну железной дороги.
Форсирование железной дороги без боя оказалось не возможным, чего делать не решались, потому, что отход тоже был опасным, малая полоса леса и могли быть все уничтожены между железной дорогой и рекой Днепр.
Пришлось пытаться перейти в другом месте, между станцией Тощица и 16-м разъездом, но и там оказалось такое же положение, железно-дорожное полотно охраняла усиленная охрана, в связи с чем, пришлось вернуться в дер. Шмаки и узнать обстановку и с чем связана такая усиленная охрана. Как стало известно, немцы и полк добровольцев, которым командовал русский полковник некто Родионов, высадился на станции Тощица с целью блокировки партизан и прочески леса, это был карательный отряд по борьбе с партизанами.
20 сентября 1942 г. тов. Дикан И.М. дал приказ обратно двигаться к железной дороге. В ходе движения, недалеко от деревни Дедово встретились с группой карателей, завязался небольшой бой, каратели удрали, один партизан из группы Лебедева был ранен. Пунктом для форсирования железной дороги был выбран лесной массив около поселка Тупик. Провели разведку, к нашему счастью в поселке Тупик жил родственник партизана с группы самообороны тов. Скобелева С.М., которые доложили, что немцы и изменники начали блокировать лес и движутся от новостройки и Вьюн  от железнодорожного  полотна прижимая группы партизан к реке Друть. Как установила наша разведка, да и нам стало видно, что по просекам движутся танки. Мы начали отходить к реке Друть в направлении дер. Хомичи, но дер. Хомичи уже была занята карателями, также дер. Шмаки и Подселы и другие населенные пункты. Пришлось отходить к реке Друть ниже деревни Хомичи и Подселы по левому берегу к Смолозаводу. Население деревни Подселы находилось в кустарнике на правом берегу Друти, поэтому стало необходимо форсировать реку. В этом нам помогло местное население -  в лодках переправили через реку, покормили нас картошкой, рассказали о том, что севернее дороги на Подселы на поле расположились и окопались каратели, и что положение наше крайне опасно, ибо у нас было 65 человек, а у немцев крупные силы, и что партизаны с дер. Шмаки и Подселы ушли в крупные леса,  укрываясь от блокировки. Положение было крайне опасное. Но нам оказал помощь брат бургомистра Мурачев Андрей, который кустарником и низиной недалеко от немецко-предательских окопов, цепью провел нас в лес недалеко от поселка Дубцы и дер. Залитвинье. Поскольку с нами были партизаны с группы самообороны с дер. Шмаки Скобелев С.М., Сосункевич Егор и Ковалев Аркадий Романович, знавшие хорошо эти леса, они нам помогли сориентироваться на местности, ибо это было ночью и было очень темно. Утром 25 сентября 1942 г. разобрались по карте и, определив местонахождение мы углубилось в лес, болотистое место, где пришлось просидеть 3 дня. Огня разжигать не разрешалось, ибо могли себя разоблачить и выявить место нашего нахождения. Пришлось сидеть голодными и пить болотную воду сырую с микробами и козявками. Провели тщательную разведку, узнали, что левая сторона леса по течению Друти до железной дороги свободна, блокирование тех лесов закончено. Форсировали Друть, направились к дер. Трилесино – это деревня Старосельского сельсовета. В болоте наткнулись на лежащего человека. Это был некто Ткачев, который работал у немцев в гор. Рогачеве и шел домой, увидев партизан -  хотел скрыться, он был житель дер. Трилесино. Под силой оружия не охотно он согласился выполнить приказ тов. Дикана И.М. форсировать железную дорогу в районе 16-го разъезда и станции Рогачев в 4-х км от Рогачева. 30 сентября мы добрались до дер. Залазье. Сделав дневку, 30 сентября ночью на 1 октября в районе Залазья форсировали реку Днепр. Переночевали под стогами сена и ранним утром мы очутились в лесу в урочище Круглое. Разведав лес, ибо никто его расположение не знал, отыскали место для стоянки, временно остановились в Шапчицком лесу в 10 км от дер. Шапчицы и 6 км от поселка Хвощ, недалеко от поляны Лески где до 1939 г. был поселок. Группы, которые направлялись в Славгородский и Кричевский районы ушли в свои районы.
Так закончилась операция и действия с форсированием рубежей на реке Друть и Днепр и железнодорожной линии.

Пора подводить итоги...

Вот и подходит к концу 2015 год. Обычно, перед наступлением очередного Нового года, мысленно прокручиваешь события уходящего...
Вот и я решил не ждать звона курантов...
Главным событие в моей жизни и жизни моей семьи был переезд на новое место жительства, или как говорят смена ПМЖ.
А было это так - в конце 2014 г. решили а в апреле 2015 г. начали претворять в жизнь этот самый ПМЖ.
Перед отъездом погода прямь скажу не баловала и даже были варианты с выбором вида транспорта - ехать поездом до Хабаровска или на автобусе по маршруту Ванино - Хабаровск. Выбрали автобус.

Вот такой был снег в марте перед самым отъездом на ПМЖ.
А дальше пошла дорога. Сначала автобусом до Хабаровска, через перевал Сихотэ-Алинь

А из Хабаровска самолетом. Накануне дня вылета в Хабаровск закончился победой сборной России чемпионат мира по хоккею с мячом и в аэропорту было много вылетавших сборных команд - участников чемпионата. Было весело и много "веселых". Вот мы и сфоткались с талисманом чемпионата

Путь лежал самолетом до аэропорта Шереметьево


Далее транзит через Шереметьево на Пулково

В Санкт Петербурге конечно были встречи с детишками, внуками и внучками, друзьями. Остановка была не долгой и вот поездом поехали в город моего детства, на мою малую Родину - в Рогачев

В Рогачеве была встреча с друзьями и хорошими знакомыми, но цель наша была - Бобруйск

Сколько всего времени было затрачено я не считал, но практически за три-четыре дня мы перебрались на ПМЖ.
А дальше - дальше началась новая страница жизни, жизни на Родине. Наиболее интересные моменты или самые запомнившиеся - о них я буду рассказывать до боя курантов...(с небольшими отступлениями на рассказы по другим темам моего журнала)

Знакомый и… незнакомый мост

Письмо читателя газеты "Новый день" и жлобинского краеведа Геннадия Пархоменко о мостах через Днепр у Жлобина.

Все мы неоднократно проезжали железнодорожный мост, являющийся своеобразными воротами в город со стороны областного
центра. А знаете ли вы, что до войны на этом месте было два моста – пешеходный и железнодорожный? А сколько их было вообще за всю историю?
Первый железнодорожный мост на этом месте появился в далеком 1873 году в связи с проведением через Жлобин Либаво-Роменской железной дороги. Он отслужил более 60 лет. Но к тридцатым годам прошлого столетия уже в советское время нагрузки на него возросли и рядом был построен новый, более современный мост. На старом же сделали деревянный настил, и Жлобин получил добротный автомобильно-пешеходный мост для связи с Заднепровьем и для дороги на Гомель.
В начале войны гитлеровцам удалось разбомбить пешеходный мост и вывести его из строя. Железнодорожный остался и достался им в целости и сохранности.
Удивительно, но в годы немецкой оккупации этот мост неоднократно подвергался бомбардировкам уже нашей авиации, но ни одна из бомб так и не попала в него. Ког- да фронт снова приблизился к городу, гитлеровцы в течение дня подрывали мост. Мне довелось видеть, как при взрывах высоко вверх взлетали куски моста, а громадины ферм падали в Днепр… Так умирал наш довоенный железнодорожный мост. После освобождения Жлобина военные в течение нескольких дней построили на деревянных опорах железнодорожный мост и поезда пошли за наступающими войсками. Рядом с временным началось строительство нового капитального железнодорожного моста. Оно длилось около года. И это уже четвертый по счету мост на том же месте. Некоторое время назад на нем полностью заменили среднюю ферму. Ведь конструкции ни много ни мало – уже почти 70 лет…
Геннадий ПАРХОМЕНКО, краевед
Источник - http://www.nd-smi.gomel-region.by/sites/default/files/novyy_den_no93.pdf

Александр Куприн. Гастрономический финал. 1908 г.

Помню, лет пять тому назад мне пришлось с писателями Буниным и Федоровым приехать на один день на Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью. Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить. Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом. Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия. Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой. Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам. Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому - словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.
- Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов... Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово - чухонцы.
А другой подхватил, давясь от смеха:
- А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.
- Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!

P.S. О многом напоминает из современности...

Начало пути. Советская Гавань - Хабаровск - Москва - Санкт-Петербург

В начале апреля погодные условия оставляли желать лучшего, и мы долго думали - как же нам выбираться с нашего забытого Богом угла.
Буквально за неделю до отъезда на перегоне Ванино-Комсомольск-на Амуре сошел с рельс локомотив, причина - оползни с близлежащих сопок. Вот как об этом случае писали:
08.04.2013 | 01:55
О движении поездов на перегоне Акур-Людю Дальневосточной железной дороги
7 апреля 2013 года в 23-10 (мск) на перегоне Акур-Людю (Хабаровский край) однопутного не электрифицированного участка Высокогорная – Советская Гавань, пассажирский поезд № 352 (Владивосток – Совгавань) въехал в сошедшую на путь снежную лавину. В результате произошел сход первой секции тепловоза.
Пострадавших нет.
На место схода отправлены восстановительные поезда со станций Высокогорная и Советская Гавань.
Пассажиры поезда обеспечены питьевой водой. На данный момент задержек других пассажирских поездов на указанном перегоне не ожидается.
В связи с происшествием на перегоне Акур-Людю ОАО "РЖД" обращается к гражданам с просьбой уточнять время прибытия поезда № 352 (Владивосток – Совгавань) в Едином информационно-справочном центре по телефону 8-800-775-00-00 (звонок бесплатный).
Новости Дальневосточной железной дороги

Аналогичные погодные условия были и на автотрассе Ванино-Лидога...
И все же мы приняли решение выезжать поездом Совгавань - Владивосток до ст. Селихин а там сделать пересадку на автобус до Хабаровска.
Вот несколько снимков

Перед отправлением поезда на станции Совгавань-сортировочная

Вокзал ст. Совгавань сортировочная
SAM_0482
Снег, кругом много снега...
Снег-снег кругом
Когда проезжали перегон Акур-Людю я специально смотрел - что же там произошло. Должен признаться - такого количества снега у жд полотна мне еще не приходилось встречать. Дорога идет почти впритык с сопками, и вот с этих сопок свалилась лавина снега. Просто невероятно как не пошли под откос вагоны с пассажирами...
Но все же мы без приключений добрались до станции Селихин и в 5.30 утра уже сидели в автобусе по маршруту Селихин-Хабаровск. В дороге через примерно три часа была остановка.
Остановились перекусить

Остановка в пути
Далее - в аэропорту Дальневосточной столицы городе Хабаровске
В аэропорту Хабаровска
SAM_0492
Перелет в Северную столицу прошел без замечаний, в Шереметьево правда пришлось немного побегать по терминалу - у нас было всего 50 минут от посадки до окончания посадки на самолет в Санкт-Петербург. Даже не было времени посмотреть на погоду в аэропорту Шереметьево. На стоянках самолетов снега не было, светило солнышко, температура за бортом около +10.
В общем, с учетом разницы во времени (+7 часов) мы очень быстро добрались в Санкт-Петербург.