Category: медицина

Александр Вертинский - Дорогой длинною...

Отрывок: Жанр: Биографии и Мемуары, издательство Правда, год 1990.

Началась война. Госпитали Москвы были забиты ранеными. Госпитали эти были не только казённые. Многие богатые люди широко откликались на патриотические призывы земства и открывали на свои средства больницы для раненых.
Однажды вечером я шёл по Арбату. Около особняка купеческой дочери Марии Саввишны Морозовой стояла толпа. Привезли с вокзала раненых. В этом особняке был госпиталь её имени. Раненых вынимали из кареты и на носилках вносили в дом. Я стал помогать. Когда последний раненый был внесён, я вместе с другими тоже вошёл в дом. В перевязочной доктора спешно делали перевязки, разматывая грязные бинты и промывая раны. Я стал помогать. За этой горячей работой незаметно прошла ночь, потом другая, потом третья. Постепенно я втягивался в эту новую для меня лихорадочную и интересную работу. Мне нравилось стоять до упаду в перевязочной, не спать ночи напролёт.
В этом была, конечно, какая‑то доза позёрства, необходимого мне в то время. Я уже всю свою энергию отдавал госпиталю. Я читал раненым, писал им письма домой, присутствовал на операциях, которые делал знаменитый московский хирург Холин, и уже был вовлечён с головой в это дело. Появились сестры — барышни из «общества»: Верочка Дюкомен, Надя Лопатина, Наташа Третьякова и другие. Все работали на совесть — горячо и самозабвенно, и о кокаине я как‑то стал забывать. Мне некогда было о нем думать.   Дома я почти не бывал, ночевал в госпитале.
Потом Морозова решила организовать свой собственный санитарный поезд. Подчинялся он «Союзу городов» и имел номер 68‑й. Начальником его был назначен граф Никита Толстой. Двадцать пять серых вагонов третьего класса плюс вагон для перевязок, плюс вагоны для персонала, кухня, аптека, склады — таков был состав поезда. Все это было грязно и запущено до предела. Мы все горячо взялись за уборку. Мыли вагоны, красили их, раскладывали тюфяки и подушки по лавкам, устраивали перевязочную, возили из города медикаменты и инструменты. Через две недели поезд был готов. На каждом вагоне стояла надпись: 68‑й санитарный поезд Всероссийского союза городов имени Марии Саввишны Морозовой. Я был уже в его составе и записался почему‑то под именем «Брата Пьеро». И тут не обошлось без актёрства!
Поезд ходил от фронта до Москвы и обратно. Мы набирали раненых и сдавали их в Москве, а потом ехали порожняком за новыми. Работали самоотверженно. Не спали ночей. Обходили вагоны, прислушивались к каждому желанию, к каждому стону раненого. У каждого был свой вагон. Мой — один из самых чистых и образцовых. Мне была придана сестра — Наташа Третьякова, очень красивая и довольно капризная девушка, в которую я, для начала, немедленно влюбился. Очень скоро с чёрной работы меня перевели на перевязки. Я быстро набил руку, освоил перевязочную технику и поражал даже врачей ловкостью и чистотой работы. Назывался я по-прежнему Брат Пьеро, или попросту Пьероша, а фамилии моей почти никто и не знал. Выносливость у меня была огромная. Я мог ночами стоять в перевязочной. Этим я, конечно, бравировал. В свободные часы, когда не было раненых и поезд шёл пустым, мы собирались в вагоне-столовой, и я развлекал товарищей шуточными стихами, написанными на злобу дня, и даже иногда пел их на какой-нибудь знакомый всем мотив под гитару такого же брата милосердия, Златоустовского или Кости Денисова. Несколько первых рейсов с нами ездила в качестве старшей сестры графиня Толстая, Татьяна Константиновна, родственница графа Никиты. Это была очаровательнейшая, седая уже, добрая и благородная барыня. Она очень любила цыган и цыганские песни и пляски — крестила у них детей, женила их и вообще была «цыганской матерью». Её скромная квартирка в Настасьинском переулке всегда была полна цыган. Кроме того, она сама писала неплохие по тому времени романсы. А её знаменитую «Спи, моя печальная» на слова Бальмонта пела вся Москва. Меня она заметила сразу, и вскоре я сделался её любимцем.
— Пьероша, спой что‑нибудь, — просила она в часы досуга. И я пел — или цыганский романс, или какую‑нибудь довольно беззастенчивую, нагловатую пародию на наше житьё-бытьё, никого не щадя и все подмечая. Это имело успех (можно похвастаться?). Тем все и ограничивалось. Я писал, правда, и лирические стихи, но никому их не показывал.
Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где‑то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки. Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён.
У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок и только тяжело вздыхали, не смея роптать и жаловаться. Я делал все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, но все это, конечно, была капля в море!
Помню, где‑то в Польше, в местечке, я перевязывал раненых в оранжерее какого‑то польского пана. Шли тяжёлые бои, и раненые поступали непрерывным потоком. Двое суток я не смыкал глаз. Немцы стреляли разрывными пулями, и ранения почти все были тяжёлыми. А на перевязках тяжелораненых я был один. Я делал самую главную работу — обмывал раны и вынимал пули и осколки шрапнели. Мои руки были, так сказать, «священны» — я не имел права дотрагиваться ими до каких‑либо посторонних вещей и предметов. Каждые пять часов менялись сестры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала. Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие‑то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая. Вдруг я почувствовал, как кто‑то схватил меня за ногу.
— Спойте мне что‑нибудь, — попросил голос.
Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли?
— Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. По-моему, это была «Колыбельная» на слова Бальмонта:
В жизни, кто оглянется,
Тот во всем обманется.
Лучше безрассудною Жить мечтою чудною,
Жизнь проспать свою…
Баюшки-баю!
Закончил ли я песню — не помню. Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата.
Да, мы отдавали раненым все — и силы свои, и сердца. Расставаясь с нами, они со слезами на глазах благодарили нас за уход, за ласку, за внимание к их несчастной судьбе. За то, что спасли им жизнь. И в самом деле — случалось, что делали невозможное.
Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника.
Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть— инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите...
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь.
И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое.
Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками. Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил: — А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал. И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля! Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый, как мел:
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд,— сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни! В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист. Господь задумался.
— А настоящая как фамилия? — Верти́нский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.

С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе. Шутки шутками, но работал я в самом деле, как зверь...

Текст взял отсюда - https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/559007-26-aleksandr-vertinskiy-dorogoy-dlinnoyu.html#book

Из Вики - В своих мемуарах Вертинский пишет, что в конце 1914 года, после начала Первой мировой войны, добровольно отправляется на фронт санитаром на 68-м санитарном поезде Всероссийского союза городов, который курсировал между передовой и Москвой...

Озаричский лагерь смерти

Идея создания лагерей смерти

Идея о применении оружия массового поражения появилась после разгрома немцев под Москвой. Гитлер отдал приказ рейхсмаршалу Герингу осуществлять секретную подготовку по созданию оружия массового поражения, в том числе бактериологического. Подготовка началась, и чем большие неудачи терпела гитлеровская Германия в противостоянии с СССР, тем все больше фюрер торопил ученых-физиков и химиков изготовить сверхмощную бомбу и создать новейшие средства для бактериологического нападения. Деятельность врачей-микробиологов курировал шеф всех немецких врачей Блюменталь - профессор, талантливый ученый. В его распоряжение были предоставлены лучшие ученые-медики. Среди них - молодой, подающий большие надежды врач Ганс Штаркер – «русский» немец. Родился в России. Учился и работал в Берлине. В 1934 году вместе с семьей возвратился в Германию. Место для проведения опытных исследований к тому времени находилось на территории Польши, под Познанью. Немногим позднее Ганс Штаркер был заброшен самолетом в тыл советских войск.
К середине августа 1943 года, когда войска Юго-Западного и Южного фронтов продолжали успешно развивать наступление, стремясь изгнать фашистские полчища из Донбасса и южных областей Левобережной Украины, началось осуществление плана по распылению жидкой рецептуры лихорадки «Ку» над лагерем «Лиман», заполненным русскими военнопленными.
Из пояснений рейхсарцтефюрера профессора Блюменталя своему помощнику профессору Гейману:
«Не за горами дни, дорогой коллега, когда мы получим культуру чумных возбудителей в огромнейших количествах. Передача чумы воздушным путем вернее. Притом будет вызвана легочная форма чумы - очень страшная форма заболевания. Да и масштабы! Мы уже получаем такие агрессивные виды бактерий, каких нет в природе. Они идеальны для целей бактериологической войны. Нужно создать такие условия, при которых каждый стакан выпитой воды, каждый кубический метр вдыхаемого воздуха непременно заражал бы человека! Мы стремимся получить бактерии наибольшей вирулентности, чтобы даже наименьшее их количество давало ожидаемый военный эффект».
Стоял март 1944 года. Рейхсарцтефюрер Блюменталь и его помощник Гейман в сопровождении нескольких наиболее опытных врачей вылетели из Познани на Полесье. Обстановка на этом участке фронта была крайне тяжелой. Они прибыли в Белоруссию по приказу рейхсмаршала Геринга. Командующий армией генерал-полковник барон фон Штрибке, подтянутый и энергичный человек лет пятидесяти, крепко пожал руки профессорам и пригласил их в уютный блиндаж. «Пора применять бактериологическое оружие, хотя бы локально. Сыпной тиф может создать эпидемический котел, задержав наступление русских на какое-то время! Мы применим бактериологические средства и вызовем в рядах противника эпидемию. Причем сыпной тиф мы напустим на людей не через естественные пути передачи - через вшей, а со специальных самолетов. Будем распылять сухую и жидкую рецептуру - риккетинозную. Для этой цели будет создан мощный концлагерь, в который в короткий срок сгонят тысяч тридцать местного населения - стариков, нетрудоспособных женщин, детей. Лагерь будет на болоте. Распылим с самолетов возбудителей сыпного тифа, а недели через две созревшая эпидемия перекинется на наступающие соединения 1-го Белорусского фронта. Русские войска неизбежно войдут в контакт с заключенными. У согнанных в холодное болото людей, не имеющих мыла, чистого белья, горячей воды, вшивость разовьется в таком количестве, что захлестнет всех вступивших с ними в контакт. В середине марта войска нашей армии отойдут из района Озаричи на Запад, на заранее подготовленные рубежи, а солдаты наступающих частей Рокоссовского начнут падать, как листья осенью!»
Тут же по предложению Геймана была принята поправка о создании трех лагерей. Образовалась система концлагерей уничтожения, получившая название «концлагерь Озаричи», что в Калинковичском районе Гомельской области.
Он состоял из трех специальных концентрационных лагерей, в которых находилось свыше 33 тысяч людей. Эти лагеря размещались: первый - на болоте у поселка Дербь, второй - в двух километрах северо-западнее местечка Озаричи, третий - на болоте в двух километрах западнее деревни «Подосинник» (из сообщения Чрезвычайной государственной комиссии об Озаричских лагерях №73 от 30 апреля 1944 года).
Расчет фашистов был такой: лагеря находились между линиями фронтов, и начни Советская армия атаковать, погибло бы в первую очередь мирное население. И второе: при освобождении лагерей советская армия неминуемо попала бы в самый очаг болезней - заболеют бойцы, нужно будет лечить мирное население. То обстоятельство, что «живой щит» Озаричских лагерей насчитывал до 55 тысяч мирных граждан, было лишь на руку гитлеровцам. Расчет фашистов оказался верным.
Перед отправкой в концентрационные лагеря, объединенные под общим названием «Озаричи», людей под предлогом отселения из прифронтовой зоны доставляли в так называемые пересылочные пункты, расположенные на станциях Рабкор, Старушки и Красный Берег, а также в окрестности деревни Микуль-Городок. По свидетельствам очевидцев, уже в пересылочных пунктах становилось понятно, о каком «отселении» шла речь. Перед входом на отгороженную колючей проволокой территорию у пригнанных отнимали собранные в спешке вещи, документы и продукты, оставив только одежду. В этих лагерях людей держали от 2-5 суток, а затем строили в колонны и гнали вглубь лесов и болот-до самих концлагерей. По обеим сторонам людского потока шли конвоиры с собаками, и тех, кто выходил из строя на обочину, просто расстреливали. Такая же участь ожидала и тех, кто не мог идти. По многочисленным свидетельствам очевидцев, дорога в «Озаричи» была усеяна трупами. Вскоре трупами умерших от болезней и замерзших людей были усеяны уже лагеря «Озаричи». Многочисленные свидетельства тех дней указывают на то, что ежедневно в каждом из трех лагерей смерти «Озаричи» погибало от 70 до 100 человек. На территории лагерей запрещалось перемещаться, рубить ветви, известны даже случаи минирования хвороста. За нарушение запретов людей били палками, в иных случаях расстреливали. Хлеб привозили раз в трое суток, его бросали через ограждение или разбрасывали по лагерю. Очевидцы рассказывают, что узники гибли и в давке за хлебом....
Источник

Протокол допроса генерал-лейтенанта Э. фон Куровски. 31 января 1946 г. Ивановская область
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
ВОЕННОПЛЕННОГО БЫВШЕГО ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТА
ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ
КУРОВСКОГО ЭБЕРГАРД ЭБЕРГАРД
От 31 января 1946 года
Вопрос: Вы признаете, что, согнав в Озаричские лагеря более 10 000 человек, нетрудоспособных женщин, стариков, где они находились на открытой площади от содержания их на холоде, создавали среди них большую смертность?
Ответ: Да, признаю, что заключенные в Озаричских лагерях дети, нетрудоспособные женщины, старики в состоянии их истощения и заболеваемости сыпным тифом от содержания на холоде умирали в большом количестве.
Причинами такой большой смертности являлись созданные нечеловеческие условия для заключенных, т.е. содержание на холоде, голодными и без оказания медицинской помощи.
Вопрос: Вы подтверждаете, что пребывание в лагерях сыпнотифозных больных, вместе с истощенным и нетрудоспособным населением, находящимся в антисанитарном состоянии, вызвало быстрое распространение и заражение сыпным тифом среди заключенных — здоровых детей?
Ответ: Да, я это подтверждаю.
Вопрос: Заражение сыпным тифом здорового населения в лагерях явилось следствием специального завоза и размещения сыпнотифозных больных?
Ответ: Я подтверждаю, что заражение сыпным тифом здорового населения в лагерях являлось следствием размещения в лагерях сыпнотифозных больных, которые завозились, как я показал ранее, из Гомельской и Могилевской областей. Специально цели завоза сыпнотифозных больных, по моему мнению, не было.
Вопрос: А намеченный на совещании у генерала Визе сбор и завоз сыпно-тифозных больных с заключением их в лагеря, как «настаивал на заключении их в лагеря генерал Визе» — является специально намеченной перед вами целью и практически осуществленной, как вы показываете, путем завоза в лагеря из Гомельской и Могилевской областей?
Ответ: Я понял указание генерала Визе о заключении сыпнотифозных больных в лагеря как выполнение общенамеченного плана по сгону мирного советского нетрудоспособного населения и заключение его в организуемые лагеря у переднего края обороны, занимаемой 110-й пехотной дивизией.
После того как сбор советских людей в лагеря у переднего края обороны, организованный как 110-й, так и 296-й дивизией, будет закончен, предлагалось
оставить всех заключенных в лагерях при отходе немецких войск к 3-й оборонительной линии, и как мне известно, командиром 296-й дивизии генералом Кульмер, выполнено.
Вопрос: Значит, создание таких концентрационных лагерей у переднего края обороны, занимаемой 110-й и 296-й дивизиями в районе местечка Озаричи, были в таких условиях обороны, которые заранее были выбраны на участках позиции, которые командование 9-й немецкой армии не надеялось удержать?
Ответ: Да, подтверждаю. Перед совещанием у генерала Визе (или Хоссбах) мною был получен приказ от командующего 35-го армейского корпуса генерала Визе о подготовке нового участка у 3-й оборонительной линии. Выбор мест для лагерей у переднего края обороны, занимаемой 110-й и 296-й дивизиями в районе местечка Озаричи, был намечен командованием 9-й армии в участках, входящих в линию оставляемого фронта.
Об этом же я был осведомлен на совещании у генерала Визе (или Хоссбах), где, кроме приказа об организации лагерей, нас ознакомили с намеченным планом отступления с оборонительной позиции от местечка Озаричи.
Вопрос: В собственноручных показаниях от 26 декабря 1945 года вы показали, что в Озаричских лагерях у переднего края обороны «царили холод, голод, болезни и, как следствие, на почве этого и распространения эпидемии сыпного тифа — большая смертность». Считаете ли, что в результате таких жестоких, нечеловеческих условий содержания в заключении детей, женщин и стариков вами, по приказу командования 9-й армии и генерала Визе, по существу были созданы так называемые «лагери смерти»?
Ответ: По результатам большой смертности среди заключенных советских людей и жестокости режима содержания можно назвать организованные мною лагеря при 110-й дивизии в районе местечка Озаричи «лагерями смерти».
Специальных заданий хотя по организации их не было.
Показания правильны, мною прочитаны на родном языке.
[фон Куровски]
Допросил: старший следователь Управления НКВД
Ивановской Области капитан        
Туманов
Переводчик:  
Лизеганг
ЦА ФСБ России. Н-19093 (в 26 т.). Т. 1. Л. 120-122. Заверенная машинописная копия.
Здесь воспроизводится по изданию: Вермахт на советско-германском фронте. Следственные и судебные материалы из архивных уголовных дел немецких военнопленных 1944-1952. (Сост. В.С. Христофоров, В.Г. Макаров). М., 2011. С. 302-303. Документ № 83.
Дата:
31 января, 1946 г.

Фронтовая молодость Фокановой.

Статью с таким названием разместил в Жлобинской районной газете Новы дзень (№ 80 от 16.07.2009 г.) журналист этой газеты Шуканов Николай Васильевич, контакты которого мне удалось заполучить в Рогачеве. У меня с ним завязалась переписка. Это его первый материал, который он любезно предоставил мне с разрешением разместить его у себя в блоге.
Прежде всего, хочу отметить, со слов товарищей из Рогачева а также из тех материалов, что он размещает в беларуских СМИ, Шуканов Н.В. - краевед, при чем давний, и мне, честно говоря, очень приятно общаться еще с одним земляком-"сотоварищем" на поприще краеведения.
Эта его статья во многом дополняет материал имеемый у меня и у френда zihuatanexo о боевых действиях 61 стрелковой дивизии, правда на завершающем этапе боев дивизии на беларуской земле в 1941 году. И так, слово автору...

«Имя генерал-лейтенанта Якова Степановича Фоканова (1899-1985) хорошо известно жлобинчанам. Есть в нашем городе и улица, названная в его честь. Я.С. Фоканов командовал 154 стрелковой дивизией, которая, будучи в составе 63 стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Л.Г. Петровского, летом 1941 года освободила наш город от немецко-фашистских захватчиков и удерживала его более месяца. А вот о его супруге, ныне вдове,  старшем лейтенанте медицинской службы в отставке Нине Алексеевне Фокановой мы практически ничего не знаем. А ведь она также принимала участие в тех героических событиях лета 1941 года, оказавшись в районе Стрешина.
Сегодня Нина Алексеевна проживает в Новосибирске, ей 88 лет. Несмотря на свой преклонный возраст, она в составе делегации Новосибирского “Белорусского культурно-просветительского центра во имя святой Евфросинии Полоцкой” приезжала в Минск на празднование 65-й годовщины освобождения нашей республики. Два дня  провела  в Жлобине, где и произошла наша встреча.

Последний раз в Жлобине я была в 1987 году, сказала моя собеседница. По случаю присвоения  одной из улиц города имени моего мужа. Те дни я хорошо помню и сегодня. Они были наполнены многими встречами, знакомствами. С теплотой вспоминаю писателя Александра Петровича Капустина, к сожалению, ныне покойного. А вот тогдашний председатель горисполкома Владимир Константинович Ерофеев и сегодня держится молодцом. Рада была новой встрече с ним. За прошедшие более чем двадцать лет Жлобин неузнаваемо изменился, стал краше, светлее, здесь появились новые современные жилые кварталы, широкие проспекты. Я приятно удивлена. И искренне рада за жлобинчан…
Война застала Нину Алексеевну в Саратове. Она была студенткой третьего курса местного медицинского института. Не раздумывая, попросилась на фронт. И уже 1 июля 1941 года оказалась в прифронтовом Гомеле. Здесь в здании пединститута был развернут госпиталь.Нина Алексеевна вспоминает, что поток раненых напоминал живую реку. Не хватало медперсонала, медикаментов.

Через две недели Нина Алексеевна и еще несколько медработников из  госпиталя добровольно попросились на передовую. Так она оказалась в составе 61 стрелковой дивизии, которая во взаимодействии с частями 63 стрелкового корпуса форсировала Днепр в районе Стрешина.
Только мы расположились, продолжает свой рассказ Нина Алексеевна, бежит санитар: “Окажите помощь комдиву, его трассирующей пулей с самолета ранили в позвоночник!”
Это был полковник Николай Андреевич Прищепа. Нине Алексеевне и еще двум ее подругам была поставлена задача вывезти тяжелораненого комдива из окружения, а в случае смерти не дать фашистам надругаться над его телом.
У Прищепы отнялись ноги, говорит Нина Алексеевна, мы перенесли его в полуторку. Только двинулись с места, как перед нами высадился немецкий десант. Нас начали обстреливать. Но нам удалось оторваться от преследователей. Правда, колеса машины оказались пробитыми. Тогда мы остановили “эмку” с политработниками корпуса и перенесли туда Прищепу. Он еле поместился в кабине. Его ноги оказались на плечах шофера. На подъезде к Буда-Кошелеву опять нарвались на немцев. Но и на этот раз удалось уйти от них. Тем временем у нас кончился бензин. Правда, везти дальше комдива уже не было смысла. Он умирал. Похоронили мы Н.А. Прищепу (в те дни ему было присвоено звание генерала) в целях маскировки в двух могилах. В одной — его тело без формы, а в другой форму офицера. Документы забрали с собой. До сего дня мне кажется, что я тогда не все сделала, чтобы спасти жизнь комдива…

(P.S. Выделено мной)
Самой Нине Алексеевне удалось выйти из окружения. Под Речицей она опять попала в немецкое кольцо. Затем были отступление в сторонуТулы, бои за Москву, Сталинград.

В Сталинграде оперировали сразу на нескольких столах, продолжает Нина Алексеевна. Хирург сделает основную работу, идет за следующий стол, а мы, девчонки, сами заканчиваем операцию…
После Сталинграда были бои за Днепр. Пройдя через Беларусь, Нина Алексеевна оказалась в Польше. Обстановка там была очень сложной, и не только в оперативном плане.
Поляки к нам особого гостеприимства не проявляли, говорит моя собеседница. Боялись, что из немецкого рабства попадут в советское. Вспоминается один случай. Хоронили мы одного своего офицера в польской деревне. Все вокруг утопало в цветах. Но ни одна хозяйка не хотела давать нам ни одного цветка. Лишь после того, как наши солдаты предложили им тушенку и галеты, они согласились. А вот белорусы отдавали нам без колебаний даже последнее…
Победу Н.А. Фоканова встретила в Восточной Пруссии.  Была награждена многими орденами и медалями. В 1946 году вышла замуж за командира своей дивизии Я.С. Фоканова.
Познакомились мы еще до войны, рассказала Нина Алексеевна. Я была тогда студенткой Саратовского мединститута. А практические занятия у нас проводились на полигоне 154 стрелковой дивизии, которой уже тогда командовал Яков Степанович
Вместе супруги Фокановы счастливо прожили 44 года, родили двоих детей. Я.С. Фоканов дослужился до заместителя командующего Сибирским военным округом.
Не один год Н.А. Фоканова собирала материалы о боевом пути своей 154 стрелковой дивизии. Этот уникальный альбом она передала Жлобинскому государственному историко-краеведческому музею во время своего нынешнего приезда в наш город (на снимке)».
Вот этот снимок
фоканова
Фото Николая СЕМЕНЦА.
P.S. Как сообщил, только что, Шуканов Н.В., Фоканова Н.А. - жива.

Генерал Климович Евгений Константинович

Владимир Хутарев-Гарнишевский (мгу, Москва) Рыцарь в синем мундире

Югославии в русском госпитале в городе Панчево скончался генерал-лейтенант Русской армии Евгений Константинович Климович. Эмигрантская пресса от Парижа до Нью Йорка откликнулась на это трагическое событие серией статей и некрологов.
читать полностью
скачать