?

Log in

No account? Create an account

Рогачевская шляхта

История Генеалогия Краеведение

Entries by category: лытдыбр

Александр Вертинский - Дорогой длинною...
proliv
Отрывок: Жанр: Биографии и Мемуары, издательство Правда, год 1990.

Началась война. Госпитали Москвы были забиты ранеными. Госпитали эти были не только казённые. Многие богатые люди широко откликались на патриотические призывы земства и открывали на свои средства больницы для раненых.
Однажды вечером я шёл по Арбату. Около особняка купеческой дочери Марии Саввишны Морозовой стояла толпа. Привезли с вокзала раненых. В этом особняке был госпиталь её имени. Раненых вынимали из кареты и на носилках вносили в дом. Я стал помогать. Когда последний раненый был внесён, я вместе с другими тоже вошёл в дом. В перевязочной доктора спешно делали перевязки, разматывая грязные бинты и промывая раны. Я стал помогать. За этой горячей работой незаметно прошла ночь, потом другая, потом третья. Постепенно я втягивался в эту новую для меня лихорадочную и интересную работу. Мне нравилось стоять до упаду в перевязочной, не спать ночи напролёт.
В этом была, конечно, какая‑то доза позёрства, необходимого мне в то время. Я уже всю свою энергию отдавал госпиталю. Я читал раненым, писал им письма домой, присутствовал на операциях, которые делал знаменитый московский хирург Холин, и уже был вовлечён с головой в это дело. Появились сестры — барышни из «общества»: Верочка Дюкомен, Надя Лопатина, Наташа Третьякова и другие. Все работали на совесть — горячо и самозабвенно, и о кокаине я как‑то стал забывать. Мне некогда было о нем думать.   Дома я почти не бывал, ночевал в госпитале.
Потом Морозова решила организовать свой собственный санитарный поезд. Подчинялся он «Союзу городов» и имел номер 68‑й. Начальником его был назначен граф Никита Толстой. Двадцать пять серых вагонов третьего класса плюс вагон для перевязок, плюс вагоны для персонала, кухня, аптека, склады — таков был состав поезда. Все это было грязно и запущено до предела. Мы все горячо взялись за уборку. Мыли вагоны, красили их, раскладывали тюфяки и подушки по лавкам, устраивали перевязочную, возили из города медикаменты и инструменты. Через две недели поезд был готов. На каждом вагоне стояла надпись: 68‑й санитарный поезд Всероссийского союза городов имени Марии Саввишны Морозовой. Я был уже в его составе и записался почему‑то под именем «Брата Пьеро». И тут не обошлось без актёрства!
Поезд ходил от фронта до Москвы и обратно. Мы набирали раненых и сдавали их в Москве, а потом ехали порожняком за новыми. Работали самоотверженно. Не спали ночей. Обходили вагоны, прислушивались к каждому желанию, к каждому стону раненого. У каждого был свой вагон. Мой — один из самых чистых и образцовых. Мне была придана сестра — Наташа Третьякова, очень красивая и довольно капризная девушка, в которую я, для начала, немедленно влюбился. Очень скоро с чёрной работы меня перевели на перевязки. Я быстро набил руку, освоил перевязочную технику и поражал даже врачей ловкостью и чистотой работы. Назывался я по-прежнему Брат Пьеро, или попросту Пьероша, а фамилии моей почти никто и не знал. Выносливость у меня была огромная. Я мог ночами стоять в перевязочной. Этим я, конечно, бравировал. В свободные часы, когда не было раненых и поезд шёл пустым, мы собирались в вагоне-столовой, и я развлекал товарищей шуточными стихами, написанными на злобу дня, и даже иногда пел их на какой-нибудь знакомый всем мотив под гитару такого же брата милосердия, Златоустовского или Кости Денисова. Несколько первых рейсов с нами ездила в качестве старшей сестры графиня Толстая, Татьяна Константиновна, родственница графа Никиты. Это была очаровательнейшая, седая уже, добрая и благородная барыня. Она очень любила цыган и цыганские песни и пляски — крестила у них детей, женила их и вообще была «цыганской матерью». Её скромная квартирка в Настасьинском переулке всегда была полна цыган. Кроме того, она сама писала неплохие по тому времени романсы. А её знаменитую «Спи, моя печальная» на слова Бальмонта пела вся Москва. Меня она заметила сразу, и вскоре я сделался её любимцем.
— Пьероша, спой что‑нибудь, — просила она в часы досуга. И я пел — или цыганский романс, или какую‑нибудь довольно беззастенчивую, нагловатую пародию на наше житьё-бытьё, никого не щадя и все подмечая. Это имело успех (можно похвастаться?). Тем все и ограничивалось. Я писал, правда, и лирические стихи, но никому их не показывал.
Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где‑то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки. Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён.
У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок и только тяжело вздыхали, не смея роптать и жаловаться. Я делал все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, но все это, конечно, была капля в море!
Помню, где‑то в Польше, в местечке, я перевязывал раненых в оранжерее какого‑то польского пана. Шли тяжёлые бои, и раненые поступали непрерывным потоком. Двое суток я не смыкал глаз. Немцы стреляли разрывными пулями, и ранения почти все были тяжёлыми. А на перевязках тяжелораненых я был один. Я делал самую главную работу — обмывал раны и вынимал пули и осколки шрапнели. Мои руки были, так сказать, «священны» — я не имел права дотрагиваться ими до каких‑либо посторонних вещей и предметов. Каждые пять часов менялись сестры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала. Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие‑то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая. Вдруг я почувствовал, как кто‑то схватил меня за ногу.
— Спойте мне что‑нибудь, — попросил голос.
Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли?
— Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. По-моему, это была «Колыбельная» на слова Бальмонта:
В жизни, кто оглянется,
Тот во всем обманется.
Лучше безрассудною Жить мечтою чудною,
Жизнь проспать свою…
Баюшки-баю!
Закончил ли я песню — не помню. Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата.
Да, мы отдавали раненым все — и силы свои, и сердца. Расставаясь с нами, они со слезами на глазах благодарили нас за уход, за ласку, за внимание к их несчастной судьбе. За то, что спасли им жизнь. И в самом деле — случалось, что делали невозможное.
Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника.
Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть— инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите...
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь.
И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое.
Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками. Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил: — А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал. И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля! Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый, как мел:
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд,— сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни! В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист. Господь задумался.
— А настоящая как фамилия? — Верти́нский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.

С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе. Шутки шутками, но работал я в самом деле, как зверь...

Текст взял отсюда - https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/559007-26-aleksandr-vertinskiy-dorogoy-dlinnoyu.html#book

Из Вики - В своих мемуарах Вертинский пишет, что в конце 1914 года, после начала Первой мировой войны, добровольно отправляется на фронт санитаром на 68-м санитарном поезде Всероссийского союза городов, который курсировал между передовой и Москвой...

Литовский государственный исторический архив
proliv
На уходящей неделе работал с документами Литовского государственного исторического архива (ЛГИА) в Вильнюсе.
Это вход в здание архива.
Вот такая шильдачка висит у входа.
Сразу хочу отметить - за последние три года я посетил и работал с документами в архивах - СПБ: РГИА и Института Истории РАН, Москвы: ГА РФ и РГВИА, и конечно Минска: НИАБ и НАРБ, но с таким положением как в ЛГИА не встречался!
Прежде всего - у меня даже не спросили паспорта, хватило предварительного заказа дел по электронке...
Наличие двух просторных помещений для работы, отдельно с подлинными документами и отдельно на микрофильмах и ПК.
Выдали специальные перчатки для работы как с микрофильмами так и с древними документами.
Абсолютно свободная съемка на собственную видео и фотоаппаратуру.
Возможность непосредственно, без предварительного заказа, сделать ксерокопии выбранных кадров из микрофильмов, и причем - цена довольно приемлимая...
А вот дела с которыми я ознакомился
1.Фонд 378 опись 72ч.1 Дело 1163 –  Подполковника Малевского-Малевича о повторении денежных подоходных сборов по Рогачевскому уезду (23 ноября 1864 г.).
2. Фонд 378 опись 72ч.1 Дело 1167 – Отставного подполковника Богуша Ивана Ивановича об освобождении принадлежащего ему имения от платежей процентного  сбора,
3. Фонд 438 опись 1 Дело 231 – Командиры отрядов повстанцев. 1863.06.19 г.
4. Фонд 438 опись 1 Дело 305 – Шляхта Сулистровский Иосиф, Жуковский Петр и много др., 1863-08-13, 351 л.
5. Фонд 494 опись 1 Дело 115 – Штабс-ротмистр Томаш Гриневич, подпоручик Станислав Дзержановский и ксендз Бенедикт Буген., 1863-06-1  -  1876-10-27 гг.
6. Фонд 494 опись 1 Дело 441 – Утверждение решений командующего войсками в Могилевской губернии по политическим делам, 24.06.1863 – 11.12.1863 гг.,
7. Фонд 525 опись 8 Дело 745 – инвентарь староства Рогачевского и имения Расько, 1756 (и на 1755 г.),
8. Фонд 525 опись 8 Дело 746 – Инвентарь староства Рогачевского Людвика Поцея, стражника ВКЛ, 1766,
9. Фонд 525 опись 8 Дело 747 – Инвентарь староства Рогачевского ,1755 г.
10. Фонд 525 опись 8 Дело 1788 – «Лист» Павла Сапеги на передачу во владение от Марциана Огинского Леонарду Поцею староства Рогачевского, 1676, октябрь 24.
11. Фонд 634 опись 3 Дело 599 – Рогачевский монастырь базилиан, 1776-1793 гг
12. Фонд 634 опись 3 Дело 600  - то же Сверженский, 1775-1829 гг
13. Фонд 1248 опись 1 Дело 131 – Игнатий Случановский, Стравинский Бонифатий и др. (1863.10.03 – 1882.02.10 гг.)
14. Фонд 1248 опись 2 Дело 839 – Шляхтич Рогачевского повета Гижицкий Генрих. 1864.08.15 – 1870.02.27 гг.)
Преследовал две цели:
- история и краеведение Рогачевщины, и главное - инвентари Рогачевского староства и замка. Мне повезло, с подачи и помощи Николая Волкова держал в руках и читал (на польском) инвентари за 1755 и 1766 гг.!!!
Вперед забегать не буду с содержанием инвентарей (надо максимально дословно перевести), но однозначно могу сказать - на территории Рогачевского замка того 2-х этажного каменного здания, которое в народе называют "замок Боны Сфорца" на даты составления трех инвентарей за разное время НЕБЫЛО!!! Но об этом готовлю специальный материал с планом здания сделанным Щекотихиным...
Добавлю, в одном из инвентарей за 1766 год встретил своего прапрадеда, оказывается был лесничим, проживал на улице Задворной (в инвентаре 1765 г. должность указана не была).
- изучение материалов по восстанию 1863-64 гг. на территории Рогачевского уезда, конкретно - отряд Фомы Гриневича. Здесь, конечно, пришлось попотеть - большинство дел на микрофильмах...
В целом, добросовестно отработал запланированное. Правда, по семейным обстоятельствам пришлось на два рабочих дня сократить
поездку, что не позволило поработать с библиотечным каталогом. Но повторюсь - запланированный объем выполнен!
С городом знакомился всего в течение 3-4-х часов вечером. И того восторга некоторых своих знакомых от Вильнюса/Вильны не ощутил...
Во вторник архив начинал работу с 10.00 часов, я же приперся к 8.30, пришлось походить кругами вокруг архива. "Обнаружил" посольство Украины в Литовской республике и литовско-русский драматический театр, вот фото здания
От прогулки по Старому городу остались конечно же впечатления, как и о городе вообще, но о них как нибудь по настроению...