?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Ранее я уже писал о моем репрессированном отце и его родственниках, которые были арестованы, а двое его братьев - расстреляны, в 1938 г.
Предлагаю почитать материал (выдержку) из статьи Геноцид. Автор Аўтар: Игорь КУЗНЕЦОВ I 3 лістапада 2006 г
Особенно активизировалась деятельность НКВД БССР и областных “троек” с июля 1937 года, когда, согласно указанию “сверху”, на местах были составлены списки на весь “контрреволюционный” элемент. Вслед за этим в Беларуси, Западно-Сибирском крае и других регионах страны начались массовые операции по осуществлению арестов и фальсификации “контрреволюционных дел”. Смысл этих акций сводился к “созданию” так называемых “всесоюзных контрреволюционных организаций”: контрреволюционно-диверсионной, антисоветской повстанческо-террористической, эсеровской шпионской, контрреволюционной националистической фашистской, Польской организации войсковой и многих других.
Приказ №00485 был утвержден Политбюро ЦК ВКП(б) 9 августа 1937 г. (П51/564), 11 августа подписан Ежовым и после этого вместе с закрытым письмом “О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР”, также предварительно одобренным Сталиным и подписанным Ежовым, был разослан во все местные органы НКВД.
Необходимость одновременного издания этих двух документов была продиктована некоторыми особенностями предстоящей операции. Предыдущий оперативный приказ №00447, изданный 30 июля 1937 г., вышел без всякого сопроводительного письма. Он не требовал такого подкрепления.
Во-первых, потому, что ему предшествовала месячная интенсивная подготовка (учет контингентов, подлежащих аресту, переписка по составам “троек”, корректировка лимитов на аресты и расстрелы и т.п.).
Во-вторых, и это важнее, приказ этот был по своей направленности совершенно ясен не только руководителям, но и рядовым работникам НКВД, которым предстояло его осуществлять. Он был направлен против привычных для них категорий лиц — кулаков, уголовников, членов бывших политпартий, духовенства и т.д., то есть именно против тех, кто всегда считался в СССР “враждебным элементом” и кого они арестовывали и осуждали многие годы. Не нов был и способ осуждения (местные “тройки”), опробованный частично в 1920-е гг., а повсеместно — в эпоху коллективизации.
Таким образом, приказ №00447 выглядел скорее естественным завершением, “последней точкой” в деле уничтожения “традиционных” врагов советской власти, чем чем-то принципиально новым. В приказе поражали разве что заданность цифр и их масштаб (за четыре месяца по Союзу следовало арестовать, провести следствие и исполнить приговоры в отношении почти 300 тысяч человек).
Совсем иначе должен был восприниматься приказ №00485. Несмотря на то, что речь там велась не о поляках как таковых, а о польских шпионах, все-таки из него следовало, что под подозрением оказывается едва ли не все польское население СССР, а это довольно трудно увязывалось с официально провозглашаемыми государством интернационалистскими лозунгами. К тому же среди сотрудников НКВД было немало поляков. Не могли не вызвать вопросов и отдельные формулировки, касающиеся категорий лиц, подлежащих аресту, например: все перебежчики или все бывшие военнопленные. Не те из них, кто подозревается во враждебной деятельности, а именно все. В практике ОГПУ-НКВД такого рода директива была новацией.
По признанию А.О.Постеля, сотрудника УНКВД БССР, “когда нам, начальникам отделений, был зачитан приказ Ежова об аресте абсолютно всех поляков, польских политэмигрантов, бывших военнопленных, членов польской коммунистической партии и др., это вызвало не только удивление, но и целый ряд кулуарных разговоров, которые были прекращены тем, что нам заявили, что этот приказ согласован со Сталиным и Политбюро ЦК ВКП(б) и что нужно поляков громить вовсю”. По-видимому, именно в предвидении такой реакции на приказ №00485 и было издано параллельно ему “закрытое письмо”, которое дополняло приказ и в некотором роде обосновывало его.
Тридцатистраничный текст письма, насыщенный именами и фактами, рисовал фантастическую картину деятельности польской разведки на территории СССР на протяжении двадцати лет: эта деятельность направлялась и осуществлялась Польской военной организацией (ПОВ) вместе со Вторым (разведывательным) отделом Польского генштаба; агенты ПОВ с давних пор захватили руководство компартией Польши и польской секцией Коминтерна, проникли во все звенья советского государственного аппарата (включая НКИД, НКВД, РККА); с их помощью в Союз из Польши под видом политэмигрантов, обмененных политзаключенных и перебежчиков были переброшены тысячи новых агентов, создавших в свою очередь множество шпионско-диверсионных групп, вербовка в которые в основном осуществлялась в среде местного польского населения.
Руководил всей этой сетью московский центр, действующий по указке Варшавы, однако отдельные группы или лица были связаны с Варшавой — непосредственно или через консульства Польши в СССР.
“Головка” организации “к настоящему времени” (то есть к августу 1937 г.) уже считалась разгромленной, и основной задачей органов НКВД, как она была сформулирована в преамбуле к приказу, стала “полная ликвидация незатронутой до сих пор широкой дивер-сионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР”.
Соответственно этой версии и перечислялись в приказе шесть намеченных к аресту категорий:
1. “Выявленные в процессе следствия и до сего времени не разысканные активнейшие члены ПОВ по прилагаемому списку”.
Следствие по делу ПOB интенсивно велось в Центральном аппарате НКВД СССР с конца 1936 г., в конце июля 1937 г. полученные под пытками признательные показания нескольких десятков наиболее видных арестованных были сгруппированы в специальные тома, материалы которых, вместе с посвященными ПОВ тезисами доклада Ежова на июньском Пленуме ЦК ВКП(б), были использованы при составлении как приказа №00485, так и “закрытого письма”. Одновременно из тех же показаний были извлечены имена, которые затем вошли в прилагавшийся к приказу список “не разысканных активнейших членов ПОВ”. Часть показаний, кроме того, была размножена и разослана по органам НКВД вместе с приказом №00485 и “закрытым письмом”.
2. “Все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии”. В основном поляки-военнопленные советско-польской войны 1919—1920 гг. вернулись в Польшу в начале 1920-х гг., но некоторое их число (по предположительной оценке от 1,5 тысячи до 3 тысяч) оставалось в СССР и к середине 1930-х гг.
3. “Перебежчики из Польши, независимо от времени перехода их в СССР”.
Экономические, социальные, семейные, а также политические обстоятельства определяли непрерывный на протяжении многих лет поток беженцев из Польши в СССР. Как правило, беженцы относились к беднейшим слоям польского населения.
Перебежчики (а в эту категорию включались все нелегально перешедшие госграницу на территорию СССР, независимо от того, были они задержаны погранохраной или добровольно заявили о себе) подвергались обязательной проверке, в процессе которой происходила сортировка: одних отправляли (“перебрасывали”) назад в Польшу, других арестовывали по подозрению в шпионаже, контрабанде или иных преступлениях, третьих (членов революционных организаций), имевших соответствующие рекомендации, освобождали и разрешали им повсеместное проживание в СССР, наконец, четвертых (а их было более всего), которые, с одной стороны, имели право просить и получить в СССР убежище (круг этих людей был широк, сюда входили, например, дезертиры из армии), а с другой, не имели касательства к революционному движению, также освобождали, но расселяли и трудоустраивали в определенных областях.
Там они в течение трех лет находились на оперативном учете (то есть под наблюдением) в соответствующем органе ОГПУ-НКВД, куда должны были периодически являться на регистрацию, после чего, как правило, с учета их снимали, оформляли им советское гражданство, и они могли свободно менять место проживания.
Централизованного учета перебежчиков из Польши не велось, неизвестна была даже их общая численность (Ежов, выступая в январе 1938 г. перед руководящим составом ГУГБ НКВД, высказал предположение, что их несколько более 100 тысяч), и к 1937 г. следы очень многих из них затерялись, так что именно поиски перебежчиков стали едва ли не главной заботой НКВД в ходе реализации “польского” приказа.
4. “Политэмигранты и политобмененные из Польши”.
5. “Бывшие члены ППС и других польских политических партий”.
Именно согласно этим пунктам приказа №00485 был уничтожен почти весь рядовой состав польской коммунистической эмиграции в СССР, а также другие польские политические активисты, в особенности те, кто на каком-то этапе жизни был связан с Польской партией социалистичной (ППС), возникшей еще в 1892 г. и в своей долгой истории многократно делившейся, объединявшейся, дробившейся на фракции и группы и т.д.
По поводу же обмененных заключенных (такие обмены между Польшей и СССР происходили в 1920—1930 гг. на основании специальных соглашений, заключенных в 1923—1924 гг.; польских политзаключенных меняли, в частности, на арестованных в СССР ксендзов) “закрытое письмо” решительно утверждало, что практически все они агенты ПОВ и что аресты их в Польше были специально инсценированы с целью последующего внедрения в СССР.
6. “Наиболее активная часть местных антисоветских и националистических элементов польских районов”.
Этот пункт фактически предписывал провести аресты в местах компактного проживания поляков. По данным переписи 1937 г., всего в СССР проживало 636.220 поляков, из них в УССР — 417.613, в БССР — 119.881, в РСФСР — 92.078. В Украине и в Белоруссии более двух третей поляков жили в сельских районах (еще в начале 1930-х гг. здесь действовало более 150 польских сельсоветов). Особенно много поляков проживало в Каменец-Подольской, Житомирской и Винницкой областях Украины.
В РСФСР наибольшее число поляков проживало в Ленинградской и Московской областях, а кроме этого в Западной Сибири. С 1936 г. около 36 тысяч (по другим сведениям — 45 тысяч) поляков жили в Казахстане — их выслали туда в результате чистки граничащих с Польшей районов Украины (эта акция по замыслу прямо предшествовала “польской операции” 1937—1938 гг.). Именно в поименованных регионах, а также на Урале, где, по мнению НКВД, осело много перебежчиков, приказ 00485 реализовывался с наибольшей интенсивностью.
Кроме перечисленных категорий приказ №00485 требовал прекратить освобождение из лагерей лиц, осужденных по обвинению в шпионаже в пользу Польши. Материалы на них за два месяца до конца срока следовало предоставлять в ГУЛАГ, откуда их передавали в Особое совещание при НКВД СССР (ОСО) для вынесения новых приговоров.
Существенное расширение подлежащих аресту контингентов произошло 2 октября 1937 г., когда Ежов специальным указанием распространил на членов семей лиц, арестованных по приказу №00485, свой приказ “О репрессировании жен изменников родины, членов право-троцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами”, изданный еще 15 августа 1937 г.
Согласно этому приказу, аресту подлежали все жены осужденных этими судебными органами, вне зависимости от причастности к “контрреволюционной деятельности” мужа, а также их дети старше 15 лет, если они были признаны “социально опасными и способными к антисоветским действиям”.
Жены по приговору ОСО заключались в лагеря на 5—8 лет, дети старше 15 лет в зависимости от имеющихся на них характеристик направлялись в лагеря, колонии или детские дома особого режима. Дети от 1 года до 15 лет, оставшиеся сиротами, направлялись в ясли и детские дома Наркомпроса.
“Следствием по делу вскрытой и ликвидированной контрреволюционной шпионско-диверсионной повстанческой организации ”Польской организации войсковой" установлено, что в деятельности повстанческой организации принимали участие..." — такие слова из постановлений на арест были вписаны в дела многих тысяч поляков и белорусов, репрессированных в 1934—1938 годах не только на территории Беларуси, но и в Москве, Пятигорске, Новосибирске, Томске, Красноярске и многих других больших и малых населенных пунктах всего бывшего Советского Союза. Практически всех их обвиняли тогда в организованном заговоре против Советской власти. Организационной формой этого “заговора”, по мнению работников НКВД, должна была быть некая подпольная контрреволюционная организация, под непосредственным руководством которой и по ее прямому указанию должны были действовать “враги народа” с польскими и белорусскими фамилиями. И совсем неважно, что такой организации в природе не существовало: она была “создана” в недрах НКВД.
Дело на “Польскую организацию войсковую” — одно из самых массовых после “Российского общевоинского союза” и “Союза спасения России” и яркий пример линейных арестов — арестов по национальному признаку. Филиалы организации “создавались” органами НКВД в абсолютном большинстве не только в центральных районах страны, но и в Западно-Сибирском крае, Восточной Сибири, на Урале. Тем более что сложностей это не вызывало — процент проживающих там поляков и белорусов (они в первую очередь включались в “расстрельные списки”) был достаточно высок, сказалось их переселение в Сибирь в конце ХIХ и в начале ХХ столетия.
Преамбула обвинительного заключения всегда оставалась неизменной, менялись лишь фамилии да названия населенных пунктов, да “факты”, да “примеры” враждебной деятельности.
“При допросах выясняли, где работал до ареста обвиняемый, чем занимался, были ли какие-либо факты пожаров, отравления скота и так далее. Выяснив эти вопросы, искусственно приписывали в показания обвиняемых совершение тех или иных актов вредительской или диверсионной деятельности...” (Из показаний от 27 августа 1957 года бывшего сотрудника Новосибирского управления НКВД уроженца Минской губернии Филиповича С.Ф.) И еще одно. У дел на “Польскую организацию войсковую” была особенность, отличающая эти дела от других, — почти все они были групповыми. Вспомним хотя бы судьбу жителей деревни Белосток Кривошеинского района Западно-Сибирского края, где за одну ночь в декабре 1937 года были арестованы все мужчины в возрасте от 16 до 70 лет. Большинство из них оказались в этом печальном списке. Вернулись же из них всего несколько человек.
И, может быть, не стоило говорить об этих мифических центрах и комитетах не существовавшей “Польской организации войсковой”, если бы за ними не было реальных человеческих судеб. Судьбы людей с разными убеждениями, взглядами, прожитыми жизнями, но одинаковым ее завершением: подвалами НКВД и пулей в затылок. С архивно-следственными делами некоторых “членов” этой организации удалось познакомиться и таким образом более подробно изучить историю их жизненного пути.

Конвейер двигался исправно. Когда кончалось “сырье”, доставляли новые его партии. Будто гигантская мясорубка перемалывала жизни тысяч людей. “Врагов народа” создавали искусственно. А когда их число таяло, начинались так называемые “маскирующие” репрессии. Главным образом они пришлись на вторую половину 1937-го и начало 1938 года. На местах арестовывались и там же расстреливались в первую очередь представители некоренной национальности и выходцы из других регионов. Так поддерживался миф о всеобщем распространении вражеской деятельности.
Областные и городские управления НКВД получали разнарядки на выявление заданного числа “врагов народа”. Разными путями, в том числе с использованием заблаговременно накопленных доносов секретных осведомителей и общественных “помощников”, срочно полученных новых “признательных” показаний ранее арестованных и т.п., составлялись списки уже конкретных людей под “разнарядку”. Затем они арестовывались.
А начиналось все обычно так. Центр давал разнарядку на выявление определенного числа “врагов народа”. На основании этого УНКВД давало соответствующие “задания” по районам и ждало на очередной месяц или квартал новых “конкретных” цифр.
Существовали специальные бланки отчетности. Все там по графам: сколько, из каких слоев “изъять”, каких национальностей, отдельно военных, служителей культа и т.д. Дело доходило до того, что в общую численность обозначенных в разнарядке лиц, которых необходимо было арестовывать, сразу включалось уже число и тех, кто должен быть расстрелян. Перевыполнять “норму” разрешалось, но за недовыполнение следовало встречное наказание — вплоть до высшей меры “социальной защиты”. Поэтому широко бытовала практика, когда арестованных тут же в “подходящем” месте — в лесу, в овраге, на кладбище — расстреливали, а потом, уже задним числом, оформляли дела с “признательными” показаниями.
Для активизации этой “работы” между городскими и районными отделами НКВД было развернуто “социалистическое соревнование” по принципу “кто больше арестует ”врагов народа" по указанным категориям". По итогам 1937 года среди горотделов НКВД БССР первое место занял слуцкий во главе с лейтенантом госбезопасности Таракановым.
Целью репрессий были, конечно, не только изоляция или уничтожение неугодных. Надо было с помощью пыток и истязаний сломить их волю, заставить дать ложные показания в совершении “контрреволюционных преступлений”, назвать себя “врагами народа”. При соблюдении законных методов и форм следствия это было невозможно. Поэтому И.В.Сталин от имени ЦК ВКП(б) санкционировал применение физических методов воздействия, о чем свидетельствовала шифрованная телеграмма, направленная 10 января 1939 года секретарям обкомов, крайкомов, начальникам управлений НКВД. В ней, в частности, утверждалось: “ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)... ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь...”
Благодаря многочисленному аппарату НКВД машина террора работала безотказно. Люди, которые служили там, были разные и несут неодинаковую ответственность за преступления, совершенные тоталитарным режимом. Одни из них, сознавая, что перед ними не враги, а люди, невинно пострадавшие, пытались хоть чем-то помочь арестованным, но сами становились жертвами произвола. Другие понимали, кому они служили, против кого боролись, и старались выбивать нужные признания любой ценой.
Что превращало абсолютное большинство работников НКВД в садистов? Что заставляло их преступить все законы и нормы человечности? Главная причина — страх оказаться в положении заключенного. Этот страх подавлял все иные чувства. Кроме того, в органы НКВД шел особый отбор. Более гуманных отсеивали, самых жестоких и невежественных — оставляли.
Например, уроженец Минской губернии начальник Ямальского окротдела НКВД А.И.Божданкевич во время приведения приговоров в исполнение организовывал пьянки сотрудников за счет средств, изымаемых у осужденных к расстрелу; другую часть этих же средств использовал на оплату осведомителей; держал арестованных на допросе по несколько часов подряд по стойке “смирно”; арестованным женам в присутствии мужей заставлял выдергивать волосы с половых органов; применял длительный конвейерный допрос в течение нескольких суток; садил заключенных на ребро ножек табуретки; применял к подследственным гонку “гусиным шагом” до потери сознания; производил корректировку протоколов допросов путем предварительного написания их на черновиках, потом исправлял (шпионаж, диверсия), перепечатывал на машинке и заставлял, угрожая пистолетом, подписывать, применял при допросах пытку с использованием специально сделанной бумажной трубки для крика в уши подследственного до тех пор, пока он не терял рассудок...
За совершенные преступления А.И.Божданкевич в 1938 году был осужден Военным трибуналом войск НКВД к 5 годам лишения свободы, а в 1940 году был освобожден. Это только один из примеров применения тех методов, которые активно использовали с своей “деятельности” сотрудники органов НКВД от Бреста до Владивостока.
Вся страна, в том числе и Беларусь, была покрыта густой сетью тюрем и следственных изоляторов НКВД. Как правило, они дислоцировались во всех областных центрах и столицах союзных и автономных республик. В Москве, Ленинграде и Минске (их было 4) находилось свыше десятка тюрем и изоляторов специального назначения. В целом по стране этих карательных учреждений насчитывалось не менее 800—900 (точное количество установить не представляется возможным).
Несмотря на то, что до сих пор на территории Беларуси не выявлено наличие в 1930—1940-е годы исправительно-трудовых лагерей, это вовсе не означает их реального отсутствия. Наличие пересыльных тюрем и лагерей в Минске, Витебске, Могилеве, Слуцке, Гомеле позволяло держать там одновременно не менее 15—20 тысяч человек “спецконтингента”. Срок пребывания этапируемых в пересыльных тюрьмах и лагерях зависел от оперативности администрации и мог длиться от нескольких часов до нескольких месяцев, а в среднем — 12—14 суток.
Учитывая то, что в период проведения массовых арестов, особенно в период 1937—1938 годов, органами НКВД БССР производились аресты нескольких тысяч человек, то возникала необходимость незамедлительного этапирования осужденных и подследственных к местам отбытия наказания.
Особенно часто уходили на Восток эшелоны после “освободительного похода” частей Красной Армии в западные области Беларуси. В частности, в одном из них оказалось 1580 уроженцев Вилейской области, осужденных Особым совещанием НКВД СССР 25 декабря 1940 года. Из них около 60% были этапированы в КотЛАГ, около 15% — в СибЛАГ, не менее 20% было доставлено в АрхангелЛАГ.
Встречали “контрреволюционеров” многочисленные лагеря ГУЛАГа. Как правило, они были одного типа. Территория, огражденная тремя рядами колючей проволоки. Первый ряд — высотой около метра. Основной, средний, ряд — высотой 3—4 метра. Между рядами колючей проволоки находились контрольные полосы, по углам четыре вышки. В центре находились помещения: медсанчасть, штрафной изолятор, обнесенный частоколом. Изолятор представлял собой капитальное помещение, разгороженное на одиночные и общую камеры. Потолки сделаны из бруса. Из такой “крепости” побег практически невозможен. Вокруг располагались бараки для заключенных, внутри которых нары. В зимнее время, да еще в условиях Урала, Сибири бараки к тому же не всегда отапливались. В таких нечеловеческих условиях мало кто из заключенных доживал до долгожданной свободы.
С сентября 1939 года “работы” у органов НКВД БССР снова резко прибавилось. Потянулись на Восток эшелоны с депортированными жителями Западных областей республики. В этом потоке только в Сибири оказалось более 60 тысяч белорусов, поляков, евреев, представителей других национальностей. С учетом граждан, репрессированных несудебными и судебными органами в административном порядке, эта цифра превышает 85 тысяч человек. Изучение архивных документов и материалов органов госбезопасности, МВД, судов и прокуратуры Российской Федерации, неофициальных документов, воспоминаний бывших политзаключенных позволяет сделать предварительный вывод, что на территории Западно-Сибирского края (ныне Новосибирская, Кемеровская и Томская области) в период 1930-х годов только судебными органами было репрессировано не менее 45—50 тысяч уроженцев Беларуси.
Установить точное количество репрессированных сегодня не представляется возможным, т.к. большое количество граждан республики в 1930—1940-е годы были повторно привлечены к уголовной ответственности в местах отбытия наказания. Наибольшее количество наших сограждан, как удалось установить из официальных и неофициальных источников, отбывали наказание в лагерях: Архангельском, Дмитровском, Воркутинском, Печорском, Котласском, Соликамском, Семипалатинском, Томском, Асиновском, Мариинском, Кузнецком, Красноярском, Тайшетском, Енисейском, Магаданском, Уссурийском и других.
На основании материалов судов, прокуратуры, НКВД—МГБ СССР и БССР можно сделать предварительную оценку количества репрессированных уроженцев Беларуси в 1930—1940-е годы. По оценочным данным, в 1935—1940 годах за контрреволюционные преступления было привлечено к уголовной ответственности свыше 500 тысяч человек. Если учесть и количество граждан, репрессированных в административном порядке, эта цифра составит не менее 1,5 миллиона человек. В том числе, по предварительным данным, на территории Западной Сибири погибло не менее 30 тысяч уроженцев Беларуси.
Анализ всех видов источников информации позволяет предположить, что через ГУЛАГ НКВД СССР в 1930—1940-е годы прошло не менее 10—12 миллионов человек, в том числе свыше 600 тысяч уроженцев Беларуси. В то же время в период 1953—2003 годов на территории республики было реабилитировано около 190 тысяч человек, что составляет около 40% тех, кто по официальной статистике прошел через ГУЛАГ. И здесь возникает ряд серьезных проблем.
Массовые репрессии на территории Беларуси в 1920—1940-е годы носили явно выраженный плановый характер и осуществлялись карательными органами под непосредственным руководством ВКП(б) в крайне жестокой и бесчеловечной форме в отношении ни в чем не повинных граждан. Они были противозаконными, противоречили основным гражданским и социально-экономическим правам человека, обернулись трагическими последствиями для сотен тысяч людей.
Игорь КУЗНЕЦОВ, кандидат исторических наук
http://www.nv-online.info/by/160/212/28829/%D0%93%D0%B5%D0%BD%D0%BE%D1%86%D0%B8%D0%B4.htm

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel