February 10th, 2013

Родом из Рогачева - Добрускина Генриетта Николаевна

Добрускина Генриетта Николаевна
Автобиография написана в апреле 1926 г, в Ростове-на-Дону.

Родилась я в 1862 г. 5 января в г. Рогачеве Могилевской губ. Семья наша жила в нужде: отец пробивался уроками. Он был романтик и мечтатель, далекий от жизни, свободолюбивый и патриот, мечтавший о старом Иерусалиме и грезивший им. Писал стихи на древнееврейском языке, жил одно время в Париже, где бывал у Виктора Гюго, которого боготворил, и умер в Палестине. Мать, более практичная, чем отец, несла всю тяжесть повседневной жизни. Она любила читать, и дом наш был наиболее интеллигентный в городишке. Вечерами устраивались чтения. Читали Гете, Гейне, Берне.
Нас было 5 человек детей. Учились мы сначала дома. Одно время жил у нас и занимался с нами Млодецкий, впоследствии покушавш. на Лор.-Меликова и казненный.
Была еще мала и определенных воспоминаний о нем не сохранила, кроме того, что он был выдающимся педагогом.
Учились мы в пансионе "для благородных девиц". Как-то раз вечером пришла к нам знакомая акушерка, Кайранская, и привела своего брата, приехавшего к ней погостить. Весь вечер (это было в 1875 г.) он рассказывал о великом порыве хождения в народ, охватившем лучшую часть нашей интеллигенции. Притаившись в углу, мы, дети, слушали эти рассказы. Со мною вместе училась моя подруга, Дебора Познер, привлеченная впоследствии по Лопатинскому делу, высланная административно в Архангельскую губ., где она умерла. И вместе с нею мы стали мечтать о том, чтобы учиться, итти в народ и своими знаниями служить ему.
В 1876 г. поступила в Могилевскую Мариинскую гимназию. Гимназическая наука глубоко поразила меня. Наш маленький пансион был идеалом по сравнению с мертвенной гимназией. Мы зубрили теорию словесности, без смысла, в 5-м кл. решали задачи по арифметике. Эта школа могла отбить охоту к учению даже у святого. В 6-ом классе появился у нас новый учитель словесности, который упразднил "ъ" и начал разбирать литературные произведения, как отражения духовных стремлений русского об-ва. Все учение приобрело новый смысл. Учитель истории останавливался долго на истории французской революции и ее влиянии на жизнь других европейских народов. Оба эти учителя толкали нас на размышления, и к бессознательному стремлению, к порыву присоединялось сознательное отношение.
В Могилеве жил старый революционер, Езерский. Говорили, что он сидел в Петропавловской крепости, такой таинственной и страшной, и мне очень хотелось познакомиться с ним. В 79 г. перед окончанием .гимназии отправилась к нему. Ближайшее знакомство меня несколько разочаровало: ни о каких революциях не было и речи. Дальнейшему сближению помешало благодетельное начальство: Езерский был сослан в Архангельскую губ. Выслано было довольно много народу. По окончании гимназии уехала домой. Наши материальные дела были в самом хаотическом и безнадежном состоянии, и ни о какой поездке учиться дальше думать не могла. Уже с 6-го класса давала уроки и училась сама. По окончании гимназии мне предложили место гувернантки в Пропойске, местечке Могилевской губ. Приняла это предложение.
Все местечко было населено предпринимателями и рабочими, занимавшимися сплавом леса в Екатеринослав. Время прохождения плотов через пороги было страшное для предпринимателей: оно сулило богатство или разорение. В спокойное время шла беспрерывная карточная игра, выпивка и пошлые, двусмысленные разговоры. Нужно было большое усилие воли, чтобы не опуститься. Пришла болезнь—воспаление легких. Она была моей избавительницей. С возвращением здоровья отправилась в Могилев. Учитель словесности дал мне 30 руб., и на эти деньги я уехала в Петербург. Приехала с 12 руб., с громадным запасом энергии, жажды знания и деятельности.
Попала сразу в студенческую среду, поступила на Бестужевские курсы на естественное отделение. Начала искать работы, чтобы жить, и подходящей компании, чтобы учиться. Чем только не занималась я. Брала вышивание, переписку всяких бумаг, давала уроки французского языка и все-гаки очень часто голодала.
Гораздо более повезло мне в поисках кружка саморазвития. Попала в кружок, изучавший сектанство. Занятиями руководил Яков Абрамов, писавший много по этим вопросам. Тогда сектанты рассматривались, как оппозиционная среда, наиболее доступная пропаганде. Несколько месяцев посвятили мы этой работе. Читали, писали рефераты. После сектанства занимались политической экономией. Начали с Чупрова, Янсона, постоянно спотыкаясь, ища объяснения, но постепенно, уча и учась, перешли на Адама Смита, Рикардо, Милля. Студенческая среда, в которую я попала, в общем была проникнута хорошими стремлениями, но сознательных революционеров, активных работников, принимавших участие в революционном движении, было мало; так же мало было в ней и реакционных элементов. С настоящими революционерами еще не встречалась.
В 1881 г. пошла 8 февраля в университет на акт. Профессор Бекетов в мундире, ленте и орденах читал отчет нудно, томительно. Наконец, он кончил. Начались доклады, и вдруг смятение, шум: студент Подбельский подошел к министру народного просвещения Сабурову и пытался дать ему пощечину. В это время с хор другой студент, приятель Подбельского, Коган-Бернштейн, произносил речь, требуя возвращения Устава 1864 г. и в то же время разбрасывая прокламации. Произошло замешательство, шум, ловля и подхватывание прокламаций. Когда все успокоилось, мы разошлись, взволнованные, получив революционный заряд. В феврале же умер Достоевский.
Студенчество приняло горячее участие в похоронах, но чтили в нем петрашевца и бывшего каторжанина больше, чем знаменитого писателя. События следовали с неимоверной быстротой. Разразилось 1 марта 1881 г., глубоко потрясшее русское общество. Сидеть долго над саморазвитием уже не хотелось. Хотелось работы активной.
В это время у меня завязались знакомства в революционной среде.
Познакомилась с Ал. Блеком и стала работать: распространяла прокламации, хранила литературу, познакомилась ближе с программами существовавших партий. Все мои симпатии были на стороне Народной Воли и в Н. В. я и начала работать. Я много работала среди молодежи, устраивала кружки, да нередко вызывали меня для изложения программ революционной партий. 1 марта революционизировало не только меня, но и много таких, как я.
Наиболее отзывчивыми оказались курсистки естественницы и студенты естественники. На курсах чаще стали сборы в пользу заключенных, ходили в качестве невест и родственниц на свидание к заключенным. Еще в 1880 г. познакомилась и подружилась с кружком поляков: Станкевичем, Плосским, Дембским, Рехневским, графом Зубовым—русским из Шавлей, но работавшим вместе с поляками. Он сделался пролетариатцем впоследствии и участвовал в переговорах о соглашении с Н. В. Мои отношения с ними позднее из простой дружбы обратились в революционную связь.
На курсах близко сошлись с однокурсницей Софьей Сладковой, поселились вместе на Петербургской стороне, на Б. Дворянской, и устроили у себя конспиративную квартиру.
Здесь встречались народовольцы; у нас же позже происходили переговоры между народовольцами и пролетариатцами. К нам же после своего мнимого побега явился и Дегаев. Он произвел на меня отталкивающее впечатление своими бегающими глазами. Инстинктом почувствовала в нем предателя. Я высказала Куницкому свои сомнения. О провокации его еще тогда не знали.
Ушла с головой в революционную работу. Сладкова ушла от меня хозяйкой типографии, и я поселилась одна. Начала подумывать об исполнении моего самого заветного желания—работать среди рабочих. П. Ф. Якубович познакомил меня с учителем городской школы Ив. Иван. Поповым, который познакомил меня со студентом Моисеевым, и мы все 3 работали среди рабочих Петербурга. Выдающихся рабочих не встречала тогда, и мои знакомцы делали первые революционные шаги. Весной 83 г. нужно было вести литературу в Белосток; с этой литературой поехала я. Литература предназначалась для рабочих. Там встретила рабочих, уже более распропагандированных, а один из них, ткач, еврей, сам руководил революционными кружками и организовал их. Там же нашла я и интеллигентский кружок. Из Белостока поехала в Варшаву. Там ставилась типография. Хозяйкой квартиры, где находились шрифт и все принадлежности, была Софья Онуфрович, моя старая приятельница, потом жена Эдмунда Плосского. В Варшаве в это время были Людвиг Варынский, Дулемба, Плосский, Янина Ентыс, классная дама института, которую называли польской Перовской. Поразила меня их неконспиративность. Ходили мы все вместе обедать. Давали нам всегда отдельный кабинет. Подавал лакей, который, мне казалось тогда, отлично понимал, что мы за люди. На свадьбе Плосских были мы все, и все сходило. Думаю, что такое отношение объяснялось ненавистью поляков к официальной России. Рабочие поразили меня своим внешним видом,—их трудно было отличить от интеллигентов. Они были тогда и развитее и революционнее наших рабочих. Пролетариатцы поручили мне связать рабочую организацию Белостока с Варшавой; в "Пролетариат",—орган поляков, — должны они были посылать отчеты. Осенью 83 г. вернулась в Петербург. Мне дали паспортный стол, который вскоре пришлось передать в другие руки, а сама я переселилась на Пушкинскую улицу, где жили мы вместе с курсисткой Константиновой. В это время возникает новое течение в Н. В., известное под названием "Молодой Н. В." Представителем его является П. Ф. Якубович. Многие из нас сознавали тщетность усилий интеллигенции, не опирающейся на массы, и в поисках выхода набрели на аграрный и фабричный террор. К Якубовичу присоединилось много петербургской и киевской молодежи. В то время мое отношение к "Мол. Н. В." еще не вполне определилось, хотя многие из их положений были близки мне. Вместе с Якубовичем и его невестой, Розой Франк, моими большими друзьями, ко мне часто являлся Овчинников," бежавший из Сибири. По возрасту и стажу старше всех нас, он в некоторых кругах пользовался большим уважением, другие же подозревали его в провокации. Я также относилась к нему с недоверием; Петр Филиппович, наоборот, сильно доверял ему, несмотря на то, что многие совпадения при арестах с его посещениями наводили на нехорошие мысли. 16 декабря был убит Судейкин. В конце декабря пришел ко мне Степурин-артиллерист—член военной организации Н. В., (должен был судиться с нами. Зарезался в Доме Предварительного Заключения) с которым часто встречалась. Томился он ужасно. Он был подавлен раскрывшимся перед ним предательством Дегаева, которого он уважал и который привлек его к участию в революции. Он точно чувствовал, что скоро будет арестован. И действительно, когда он вернулся домой, его уже ждали, и он был арестован. Из Петербурга уехал В. И. Сухомлин, член Распорядительной К-сии. В январе 84 г. была арестована Киевская типография, где был взят адрес прис. повер. Тура. Арестованный Тур сказал, что письма передавал мне. За мной началась слежка.
Петр Филиппович Якубович дал мне связи с Ростовом н/Д., рассчитывая на то, что там найду кружок "Молодой Народной Воли". Перешла на нелегальное положение и уехала в Ростов. Через местного деятеля Мелькона Каялова нашла старого народовольца А. Баха и местную группу. Тут жил и предатель на нашем процессе, Елько. Местная группа прекрасно работала. Во главе ее стоял Петр Пешекеров. Здесь взялась за работу среди рабочих. Среди них еще веял дух Панкратова и Борисовича. Из фамилий у меня осталась только одна— это Августа Райха. Его показания читались на суде. Кружков было несколько. Ходили мы заниматься на каменоломни, при чем приходила туда я одна, а рабочие собирались позже. Обратно мы возвращались вместе, так как был поздний час. Читала им в популярном изложении главы из "Капитала" Маркса о прибавочной стоимости, о трудовой ценности, "Коммунистический Манифест', знакомый мне давно в русском переводе. Занятия с рабочими давали большое нравственное удовлетворение. Между нами установились дружеские отношения. Они знакомили меня с положением рабочих в Ростове. У нас было взаимное понимание и тяготение. В Ростов тем временем съезжалось много нелегальных. Ставилась типография, хозяевами которой были Раиса Кранцфельд и Васильев, которого мы звали "Михаилом". Работали Сергей Иванов, Петр Антонов. Изредка работала я. Потом приехал офицер из Екатеринослава, фамилию которого не помню. Достаточного количества шрифта не было и нужно было его раздобыть. Для этого поехала в Новочеркасск, свела знакомство с печатниками, раздобыла целый чемоданчик шрифта, и наша типография заработала. Пришлось мне свести знакомство и с предателем Геером, кот. чинил у меня на квартире 4 бомбы, привезенные из Луганска. Они хранились у меня. В августе ездила в Ейск к Луке Колегаеву за деньгами для Н. В.
А.Н.Бах: " ..Вскоре в Ростове появилась нелегальная молодая девица, которая, благодаря указаниям, данным ей бывшим членом ростовского кружка Каяловым, старалась войти в сношения с местной группой и совратить ее в «Молодую Народную Волю». Якубович дал ей рекомендацию к писательнице Барыковой, которая приняла ее очень хорошего познакомила ее с «передовыми» элементами из общества.
Ростовские революционеры повели по отношению к эмиссаре «Молодой Народной Воли» политику поистине маккиавеллевскую. Они приходили к ней на свидание, предлагали ей свои услуги по части квартиры и пр., но отказывались вступать в какие бы то ни было теоретические разговоры насчет необходимости фабричного и аграрного террора, А когда заходила речь о несовершенствах нынешней организации партии, они говорили ей, что совершенство вообще трудно достижимо...
Двух недель такого режима было достаточно, чтобы эмиссарка запросила пардона. Когда мне устроили с ней свидание, я увидел маленькую, симпатичную, живую курсистку, которая с подкупающей искренностью изложила мне свое затруднительное положение. За революционные «происки» на курсах она подлежала аресту, но успела скрыться. Якубович, которого она знала раньше, убедил ее поехать в Ростов, где, по словам, все революционные элементы были сторонниками «Молодой Народной Воли» и ждали только случая, чтобы официально войти в организацию новой партии. А тут оказалось, что с ней о «Молодой Народной Воле» и говорить не хотят. Между тем она хочет дела. Не для того же она перешла в нелегальность, чтобы няньчиться с Барыковой (последняя называла ее своей «совестью») и ей подобными. Что ей делать?
В молодой девушке — это была Добрускина -- я сразу увидел живую и полезную силу и спросил ее, насколько ее убеждения в необходимости фабричного и аграрного террора могли, по ее мнению, служить препятствием к тому, чтобы она работала с нами. Она ответила мне, что по этому вопросу непримиримых убеждений не имеет и что она приняла поручение Якубовича, потому что оно было первым революционным делом, которое ей представилось. Я предложил ей пока заняться с рабочими, и, когда оказалось, что она имела большой успех, ей было поручено съездить в Новочеркасск и посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать с наборщиком войсковой типографии. В несколько приемов она так забрала его в руки, что он стал таскать шрифт без всякой оглядки. 10-й номер «Народной Воли» в значительной части напечатан этим шрифтом, который был номинальной собственностью «славного» донского казачества.
Добрускину все так полюбили и оценили, что она по общему желанию была принята в члены местной центральной организации."
За ними, так же как и за снарядами, приезжал в Ростов Герман Александрович Лопатин. Как известно, приезд Лопатина объединил в России враждующие направления. Он занялся собиранием Н. В.
В сентябре уже начал выходить № 10. Все вышедшие №№ "Н. В." лежали у меня в ларе, который стоял на веранде. 6-го октября в Петербурге были арестованы Лопатин и Салова. 16 октября я была арестована на улице. Кроме меня арестована была вся местная группа. Меня привели домой, когда обыск был уже окончен. Когда меня вели через веранду, жандармский полковник спросил хозяйку — нет ли где еще моих вещей. С трепетом смотрела на нее, но она ответила, — "нет". И меня увезли. 10 № был спасен и передан по принадлежности. После 2-х недельного сидения в Ростове, где я не назвала своей фамилии, после очных ставок была увезена в Петербург, где до суда просидела в Петропавловской крепости и в Доме предварительного заключения около 3-х лет. Судилась по процессу Г. А. Лопатина. Суд—это экзамен для каждого революционера. Одеваешь праздничное платье и сам какой-то праздничный. Здесь проявляется стойкость, убежденность человека и революционера. С глубоким волнением ждала обвинительного акта и суда. Еще раньше управляющий Домом предварит, заключения, полковник Ерофеев, говорил мне, что Елько выдает злостно, но я ему верить не хотела. И вот нам вручили обвинит, акт. Сколько горьких разочарований: Елько, человек, преданный революции, оказался злостным предателем; другим предателем обнаружился Геер,—но от этого ничего я и не ждала. Сколько слабости! Зато с каким восторгом смотришь на смелых и стойких. Процесс наш начался 4-го июня 1887 г. 15 человек были приговорены к смертной казни, в т. ч. и мы с Садовой. Казнь заменена каторгой и поселением. На мою долю выпало 8 лет каторги. 18 июля мы с Садовой были наряжены в арестантские костюмы и выведены в контору, где собрались уже П. Ф. Якубович, В. И. Сухомлин и др. Мы были направлены на Нерчинскую каторгу; на Карийские золотые промыслы. В пути мы были около года и на Кару приехали в октябре 88 г. Еще в пути мы узнали об увозе Ковальской и о Карийских волнениях. С тяжелым чувством вошли мы в тюрьму. Все время сиденья было сплошной трагедией. Участвовали в двух голодовках: в 8 и в 16 суток. Год просидели в одной камере с душевнобольной Тринидатской. О смерти наших товарок узнали только в январе 1890 г. Осенью в 1890 г. вышла в вольную команду; вскоре вышла замуж за Адриана Федоровича Михайлова, в 1895 г. мы вышли на поселение. Жили мы на приисках на Витиме, а затем Рос. Золотопром. о-ва недалеко от Читы. Там устраивали бесплатную школу для детей рабочих, в кот. одна занималась. Имела 18 учащихся. В 1900 г. уехала в Читу, куда мужа не пустили, как особо опасный элемент. Через год и он переехал в Читу. Когда возникло с-р.-ское движение, оно вызвало мое сочувствие, как почти всех стариков. В Чите занималась уроками, имела массу учеников и занималась краснокрестовской работой, а в 1905 г. образовался местный Комитет, в кот. вошла вместе со многими из наших стариков и из молодежи, выросшей на наших глазах. Нами был увезен с дороги в Баргузин Карпович, увезена из Читинской тюрьмы Мария Масликова, погибшая в 1907 г. во Владивостоке при восстании на миноносце "Скорый", убит тюремный инспектор Метус и т. д. После освобождения из тюрьмы А. Ф. (он сидел за 905 г.) мы 11 июня 1907 г. вернулись в Россию, в Одессу, где в течение 10 лет работала среди женщин-работниц и вела краснокрестовскую работу, часто в одиночестве. После переворота была избрана представителями партий и Сов. Раб. Дел. председательницей комитета помощи политическим амнистированным. В настоящее время живу в Ростове-на-Дону.

http://narodnaya-volya.ru/Person/dobruskina.php

Шпионаж в пользу Польши

Ранее я уже писал о моем репрессированном отце и его родственниках, которые были арестованы, а двое его братьев - расстреляны, в 1938 г.
Предлагаю почитать материал (выдержку) из статьи Геноцид. Автор Аўтар: Игорь КУЗНЕЦОВ I 3 лістапада 2006 г
Особенно активизировалась деятельность НКВД БССР и областных “троек” с июля 1937 года, когда, согласно указанию “сверху”, на местах были составлены списки на весь “контрреволюционный” элемент. Вслед за этим в Беларуси, Западно-Сибирском крае и других регионах страны начались массовые операции по осуществлению арестов и фальсификации “контрреволюционных дел”. Смысл этих акций сводился к “созданию” так называемых “всесоюзных контрреволюционных организаций”: контрреволюционно-диверсионной, антисоветской повстанческо-террористической, эсеровской шпионской, контрреволюционной националистической фашистской, Польской организации войсковой и многих других.
Приказ №00485 был утвержден Политбюро ЦК ВКП(б) 9 августа 1937 г. (П51/564), 11 августа подписан Ежовым и после этого вместе с закрытым письмом “О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР”, также предварительно одобренным Сталиным и подписанным Ежовым, был разослан во все местные органы НКВД.
Необходимость одновременного издания этих двух документов была продиктована некоторыми особенностями предстоящей операции. Предыдущий оперативный приказ №00447, изданный 30 июля 1937 г., вышел без всякого сопроводительного письма. Он не требовал такого подкрепления.
Во-первых, потому, что ему предшествовала месячная интенсивная подготовка (учет контингентов, подлежащих аресту, переписка по составам “троек”, корректировка лимитов на аресты и расстрелы и т.п.).
Во-вторых, и это важнее, приказ этот был по своей направленности совершенно ясен не только руководителям, но и рядовым работникам НКВД, которым предстояло его осуществлять. Он был направлен против привычных для них категорий лиц — кулаков, уголовников, членов бывших политпартий, духовенства и т.д., то есть именно против тех, кто всегда считался в СССР “враждебным элементом” и кого они арестовывали и осуждали многие годы. Не нов был и способ осуждения (местные “тройки”), опробованный частично в 1920-е гг., а повсеместно — в эпоху коллективизации.
Таким образом, приказ №00447 выглядел скорее естественным завершением, “последней точкой” в деле уничтожения “традиционных” врагов советской власти, чем чем-то принципиально новым. В приказе поражали разве что заданность цифр и их масштаб (за четыре месяца по Союзу следовало арестовать, провести следствие и исполнить приговоры в отношении почти 300 тысяч человек).
Совсем иначе должен был восприниматься приказ №00485. Несмотря на то, что речь там велась не о поляках как таковых, а о польских шпионах, все-таки из него следовало, что под подозрением оказывается едва ли не все польское население СССР, а это довольно трудно увязывалось с официально провозглашаемыми государством интернационалистскими лозунгами. К тому же среди сотрудников НКВД было немало поляков. Не могли не вызвать вопросов и отдельные формулировки, касающиеся категорий лиц, подлежащих аресту, например: все перебежчики или все бывшие военнопленные. Не те из них, кто подозревается во враждебной деятельности, а именно все. В практике ОГПУ-НКВД такого рода директива была новацией.
По признанию А.О.Постеля, сотрудника УНКВД БССР, “когда нам, начальникам отделений, был зачитан приказ Ежова об аресте абсолютно всех поляков, польских политэмигрантов, бывших военнопленных, членов польской коммунистической партии и др., это вызвало не только удивление, но и целый ряд кулуарных разговоров, которые были прекращены тем, что нам заявили, что этот приказ согласован со Сталиным и Политбюро ЦК ВКП(б) и что нужно поляков громить вовсю”. По-видимому, именно в предвидении такой реакции на приказ №00485 и было издано параллельно ему “закрытое письмо”, которое дополняло приказ и в некотором роде обосновывало его.
Тридцатистраничный текст письма, насыщенный именами и фактами, рисовал фантастическую картину деятельности польской разведки на территории СССР на протяжении двадцати лет: эта деятельность направлялась и осуществлялась Польской военной организацией (ПОВ) вместе со Вторым (разведывательным) отделом Польского генштаба; агенты ПОВ с давних пор захватили руководство компартией Польши и польской секцией Коминтерна, проникли во все звенья советского государственного аппарата (включая НКИД, НКВД, РККА); с их помощью в Союз из Польши под видом политэмигрантов, обмененных политзаключенных и перебежчиков были переброшены тысячи новых агентов, создавших в свою очередь множество шпионско-диверсионных групп, вербовка в которые в основном осуществлялась в среде местного польского населения.
Руководил всей этой сетью московский центр, действующий по указке Варшавы, однако отдельные группы или лица были связаны с Варшавой — непосредственно или через консульства Польши в СССР.
“Головка” организации “к настоящему времени” (то есть к августу 1937 г.) уже считалась разгромленной, и основной задачей органов НКВД, как она была сформулирована в преамбуле к приказу, стала “полная ликвидация незатронутой до сих пор широкой дивер-сионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР”.
Соответственно этой версии и перечислялись в приказе шесть намеченных к аресту категорий:
1. “Выявленные в процессе следствия и до сего времени не разысканные активнейшие члены ПОВ по прилагаемому списку”.
Следствие по делу ПOB интенсивно велось в Центральном аппарате НКВД СССР с конца 1936 г., в конце июля 1937 г. полученные под пытками признательные показания нескольких десятков наиболее видных арестованных были сгруппированы в специальные тома, материалы которых, вместе с посвященными ПОВ тезисами доклада Ежова на июньском Пленуме ЦК ВКП(б), были использованы при составлении как приказа №00485, так и “закрытого письма”. Одновременно из тех же показаний были извлечены имена, которые затем вошли в прилагавшийся к приказу список “не разысканных активнейших членов ПОВ”. Часть показаний, кроме того, была размножена и разослана по органам НКВД вместе с приказом №00485 и “закрытым письмом”.
2. “Все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии”. В основном поляки-военнопленные советско-польской войны 1919—1920 гг. вернулись в Польшу в начале 1920-х гг., но некоторое их число (по предположительной оценке от 1,5 тысячи до 3 тысяч) оставалось в СССР и к середине 1930-х гг.
3. “Перебежчики из Польши, независимо от времени перехода их в СССР”.
Экономические, социальные, семейные, а также политические обстоятельства определяли непрерывный на протяжении многих лет поток беженцев из Польши в СССР. Как правило, беженцы относились к беднейшим слоям польского населения.
Перебежчики (а в эту категорию включались все нелегально перешедшие госграницу на территорию СССР, независимо от того, были они задержаны погранохраной или добровольно заявили о себе) подвергались обязательной проверке, в процессе которой происходила сортировка: одних отправляли (“перебрасывали”) назад в Польшу, других арестовывали по подозрению в шпионаже, контрабанде или иных преступлениях, третьих (членов революционных организаций), имевших соответствующие рекомендации, освобождали и разрешали им повсеместное проживание в СССР, наконец, четвертых (а их было более всего), которые, с одной стороны, имели право просить и получить в СССР убежище (круг этих людей был широк, сюда входили, например, дезертиры из армии), а с другой, не имели касательства к революционному движению, также освобождали, но расселяли и трудоустраивали в определенных областях.
Там они в течение трех лет находились на оперативном учете (то есть под наблюдением) в соответствующем органе ОГПУ-НКВД, куда должны были периодически являться на регистрацию, после чего, как правило, с учета их снимали, оформляли им советское гражданство, и они могли свободно менять место проживания.
Централизованного учета перебежчиков из Польши не велось, неизвестна была даже их общая численность (Ежов, выступая в январе 1938 г. перед руководящим составом ГУГБ НКВД, высказал предположение, что их несколько более 100 тысяч), и к 1937 г. следы очень многих из них затерялись, так что именно поиски перебежчиков стали едва ли не главной заботой НКВД в ходе реализации “польского” приказа.
4. “Политэмигранты и политобмененные из Польши”.
5. “Бывшие члены ППС и других польских политических партий”.
Именно согласно этим пунктам приказа №00485 был уничтожен почти весь рядовой состав польской коммунистической эмиграции в СССР, а также другие польские политические активисты, в особенности те, кто на каком-то этапе жизни был связан с Польской партией социалистичной (ППС), возникшей еще в 1892 г. и в своей долгой истории многократно делившейся, объединявшейся, дробившейся на фракции и группы и т.д.
По поводу же обмененных заключенных (такие обмены между Польшей и СССР происходили в 1920—1930 гг. на основании специальных соглашений, заключенных в 1923—1924 гг.; польских политзаключенных меняли, в частности, на арестованных в СССР ксендзов) “закрытое письмо” решительно утверждало, что практически все они агенты ПОВ и что аресты их в Польше были специально инсценированы с целью последующего внедрения в СССР.
6. “Наиболее активная часть местных антисоветских и националистических элементов польских районов”.
Этот пункт фактически предписывал провести аресты в местах компактного проживания поляков. По данным переписи 1937 г., всего в СССР проживало 636.220 поляков, из них в УССР — 417.613, в БССР — 119.881, в РСФСР — 92.078. В Украине и в Белоруссии более двух третей поляков жили в сельских районах (еще в начале 1930-х гг. здесь действовало более 150 польских сельсоветов). Особенно много поляков проживало в Каменец-Подольской, Житомирской и Винницкой областях Украины.
В РСФСР наибольшее число поляков проживало в Ленинградской и Московской областях, а кроме этого в Западной Сибири. С 1936 г. около 36 тысяч (по другим сведениям — 45 тысяч) поляков жили в Казахстане — их выслали туда в результате чистки граничащих с Польшей районов Украины (эта акция по замыслу прямо предшествовала “польской операции” 1937—1938 гг.). Именно в поименованных регионах, а также на Урале, где, по мнению НКВД, осело много перебежчиков, приказ 00485 реализовывался с наибольшей интенсивностью.
Кроме перечисленных категорий приказ №00485 требовал прекратить освобождение из лагерей лиц, осужденных по обвинению в шпионаже в пользу Польши. Материалы на них за два месяца до конца срока следовало предоставлять в ГУЛАГ, откуда их передавали в Особое совещание при НКВД СССР (ОСО) для вынесения новых приговоров.
Существенное расширение подлежащих аресту контингентов произошло 2 октября 1937 г., когда Ежов специальным указанием распространил на членов семей лиц, арестованных по приказу №00485, свой приказ “О репрессировании жен изменников родины, членов право-троцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами”, изданный еще 15 августа 1937 г.
Согласно этому приказу, аресту подлежали все жены осужденных этими судебными органами, вне зависимости от причастности к “контрреволюционной деятельности” мужа, а также их дети старше 15 лет, если они были признаны “социально опасными и способными к антисоветским действиям”.
Жены по приговору ОСО заключались в лагеря на 5—8 лет, дети старше 15 лет в зависимости от имеющихся на них характеристик направлялись в лагеря, колонии или детские дома особого режима. Дети от 1 года до 15 лет, оставшиеся сиротами, направлялись в ясли и детские дома Наркомпроса.
“Следствием по делу вскрытой и ликвидированной контрреволюционной шпионско-диверсионной повстанческой организации ”Польской организации войсковой" установлено, что в деятельности повстанческой организации принимали участие..." — такие слова из постановлений на арест были вписаны в дела многих тысяч поляков и белорусов, репрессированных в 1934—1938 годах не только на территории Беларуси, но и в Москве, Пятигорске, Новосибирске, Томске, Красноярске и многих других больших и малых населенных пунктах всего бывшего Советского Союза. Практически всех их обвиняли тогда в организованном заговоре против Советской власти. Организационной формой этого “заговора”, по мнению работников НКВД, должна была быть некая подпольная контрреволюционная организация, под непосредственным руководством которой и по ее прямому указанию должны были действовать “враги народа” с польскими и белорусскими фамилиями. И совсем неважно, что такой организации в природе не существовало: она была “создана” в недрах НКВД.
Дело на “Польскую организацию войсковую” — одно из самых массовых после “Российского общевоинского союза” и “Союза спасения России” и яркий пример линейных арестов — арестов по национальному признаку. Филиалы организации “создавались” органами НКВД в абсолютном большинстве не только в центральных районах страны, но и в Западно-Сибирском крае, Восточной Сибири, на Урале. Тем более что сложностей это не вызывало — процент проживающих там поляков и белорусов (они в первую очередь включались в “расстрельные списки”) был достаточно высок, сказалось их переселение в Сибирь в конце ХIХ и в начале ХХ столетия.
Преамбула обвинительного заключения всегда оставалась неизменной, менялись лишь фамилии да названия населенных пунктов, да “факты”, да “примеры” враждебной деятельности.
“При допросах выясняли, где работал до ареста обвиняемый, чем занимался, были ли какие-либо факты пожаров, отравления скота и так далее. Выяснив эти вопросы, искусственно приписывали в показания обвиняемых совершение тех или иных актов вредительской или диверсионной деятельности...” (Из показаний от 27 августа 1957 года бывшего сотрудника Новосибирского управления НКВД уроженца Минской губернии Филиповича С.Ф.) И еще одно. У дел на “Польскую организацию войсковую” была особенность, отличающая эти дела от других, — почти все они были групповыми. Вспомним хотя бы судьбу жителей деревни Белосток Кривошеинского района Западно-Сибирского края, где за одну ночь в декабре 1937 года были арестованы все мужчины в возрасте от 16 до 70 лет. Большинство из них оказались в этом печальном списке. Вернулись же из них всего несколько человек.
И, может быть, не стоило говорить об этих мифических центрах и комитетах не существовавшей “Польской организации войсковой”, если бы за ними не было реальных человеческих судеб. Судьбы людей с разными убеждениями, взглядами, прожитыми жизнями, но одинаковым ее завершением: подвалами НКВД и пулей в затылок. С архивно-следственными делами некоторых “членов” этой организации удалось познакомиться и таким образом более подробно изучить историю их жизненного пути.
Collapse )